Прекрасная Дева Орков
Шрифт:
– Прощайте, друзья.
– Постой, – начал Имлас, – ты же ничего не знаешь…
– Поздно, – ответил Нарендил, – спросим у Мандоса, кто прав, кто виноват, – договорил он на бегу.
Он едва успел схватить коня под уздцы: Мелайне уже сидела верхом. Намотав поводья на перекладину, Нарендил, к восторгу мимоидущих горожан, стащил жену с коня и поднял на руки.
– Ну что с тобой? Зачем ты убежала? Не стыдно ли?
– Стыдно, – сказала она, но словно не расслышала упрека.
– Имлас молод, вольно ему говорить о том, чего он не знает. Кому ты веришь, ему или мне?
– Он прав. – Мелайне высвободилась
– Я не понимаю. – Он и вправду был изумлен не меньше, чем давеча Амрос. Та, кто всегда была для него ребенком или чудным зверем вроде лесной кошки, теперь стояла перед ним как равная. Она имела власть приказывать ему, и странное ее лицо было чужим и прекрасным, и он не мог понять, что случилось.
– Я хочу, чтобы ты вернулся к ним, – спокойно заявила Мелайне. – В Сумеречье или в Итилиен – все равно.
Сказав так, она отвернулась и с необыкновенной аккуратностью принялась поправлять жесткие пряди, выбившиеся из косы.
– А ты? – он наконец догадался, в чем дело.
– Я останусь здесь. – Она не поднимала глаз, но голос был тверд. – Мне здесь нравится.
– А как же я без тебя? – тихо спросил он, наклонившись.
Ответа не последовало. Нарендил взял маленькую руку, сжатую в кулак, и осторожно разогнул побелевшие пальцы.
– Никогда больше не говори так, – сказал он. – Ты самое прекрасное создание во всей Арде.
– Я не верю тебе. – С такой злостью это было сказано, что Нарендил словно воочию увидел за ее плечом серые скалы – в долине, затерянной где-то на Севере.
– Это твое дело, маленькая орка, – ответил он. – Верь – не верь, я не оставлю тебя… Ну, не плачь. Есть несчастья и похуже, чем я. Пойдем, поищем другой трактир. Дел у нас много, а ты не поела. Сегодня найду тебе ожерелье из зеленых камней.
– Зачем оно мне? – Мелайне уже не плакала, да вряд ли плакала вообще.
– На охоту в нем пойдешь. Говорил ли я тебе, что ты прекрасней всех?
Эльфы не согласились бы с Нарендилом. Он и сам бы не спросил ни их, и ни Людей, – а между тем в числе непонятных даров, которыми владеют Смертные, есть дар (или проклятие) видеть красоту там, где ее нету для эльфа. Роханские девушки еще много лет спустя заговаривали своих возлюбленных «от гада и зверя, от камня и дерева, и от Черной, что охотится в лесу». Говорили даже, что на людской памяти Мелайне не старела. Это не было эльфийским бессмертием: для эльфа время – лишь волны света и сумерек, для Смертного – тяжелые удары морского прибоя, в котором устоит только упрямый. Годы скатывались, словно вода, с узких плеч Мелайне, но в лице росла усталость.
Само собой разумеется, о Рыжем Эльфе и его Черной говорили всякое и привирали густо, слишком уж чудно по роханским меркам выглядели они оба. Рассказывали шепотом о чарах, заполняющих лес, где они поселились, о странных происшествиях с путниками, о том, что сами Пастыри Дерев в дружбе с Рыжим (вот это, вероятно, было правдой)… Но кто же не знает, что настоящий купец не убоится ни темных, ни светлых чар, если речь заходит о прибыли. Серебро эльфийской чеканки, у самых границ Рохана, за баснословно низкую цену – серебро это перевешивало пугающие слухи. Кроме купцов, заезжали к Нарендилу и Мелайне охотники и собиратели
Однажды с тракта свернула шайка разбойников – за золотом одинокого эльфа. Шли они тихо, глубокой ночью, и все же не приблизились к дому в лесу и на пятьдесят шагов. Трое или четверо полегли, сраженные стрелами, остальные бежали.
Были, правда, и совсем иные гости. На пятый год, что Нарендил и Мелайне жили в Рохане, пришел эльфийский отряд – с севера, из самого Сумеречья. Люди запомнили того, кто вел отряд, – темноглазого эльфа с серебряными, будто седыми волосами, и прекрасную деву или жену в черных одеждах, такую же рыжую, как Рыжий Эльф. Узнав у купцов дорогу, эти двое отправились в леса Фангорна, а через три дня снова вышли на тракт. Нарендил был с ними, он провожал их недолго и у Бродов Изена повернул назад.
Как ни удивительно, у эльфа и орки были дети – две дочери и сын, все трое обличьем вылитый отец, только волосы черные. Дети Мелайне и Нарендила жили среди людей. Сын отправился в Минас-Тирит и, говорят, поступил там на службу к Королю. Дочери вышли замуж. Старшая, по имени Марвен, – за рыцаря из Вестфолда, что часто охотился в тех местах. Младшая дочь уехала с неким странником – он был родом из Гондора, путь держал на запад и остановился в лесном домике переночевать. Родители не препятствовали дочери, и она отправилась в неведомый путь, так же, как когда-то Мелайне: вдвоем на одном коне со вчерашнем незнакомцем.
Обе дочери и сын знали всю правду о своем происхождении и об орочьей крови, текущей в их жилах. Но дети их, по крайней мере, дети Марвен, называли себя людьми.
Никто не знает, что сталось в конце концов с Нарендилом и Мелайне. Они долго прожили в своем лесу. Поколение людей успело смениться, прежде чем настал день, когда заезжие купцы нашли дом Рыжего Эльфа пустым. Дверь была распахнута настежь, очаг и горн остыли. На столе среди инструментов лежал серебряный ларчик, только что обтертый после полировки, там же нашли и нетронутые слитки серебра. (Ларчик этот долгое время принадлежал одному из знатнейших родов Рохана. Он невелик, помещается в ладони, а на плоской его крышке – лицо Черной. По всему видно, что это она, но непохожая сама на себя: с улыбкой на губах, в венке из колокольчиков. Надпись по ободку знаками Тенгвара первые владельцы, может быть, и понимали.) Оба лука и меч висели на стене, но коней не было в конюшне. Купцам оставалось только гадать – Лес сохранил эту тайну, как сохранил многие другие.
Год проходил за годом. Рохан забыл Рыжего Эльфа и его Черную. Истории о них смешались с другими преданиями об эльфах, о магии, о Войне Кольца и о прочих чудесах и дивах Третьей Эпохи. Но правнуки правнуков Нарендила и Мелайне жили среди людей и как люди. Говорили, что их можно распознать по рыжим отблескам в темных волосах и странной привычке усмехаться не к месту – когда другим не до смеха. Однако если речь идет о Смертных, такие приметы воистину никуда не годятся.
Единственный добрый обычай, который мы переняли с Заокраинного Запада, – в конце или в начале литературного труда благодарить тех, кто помогал нам и вдохновлял нас. Следуя этому обычаю, благодарю