Предтеча

Ясницкая Ольга

— Ну как тебе твой новый дом? — Бродяга, кряхтя, растянулся на кровати.

— Спрашиваешь! Повязку, кстати, не мешало бы сменить.

— Позже Анника осмотрит. Скоро нам поесть принесут. А ещё сосед заходил, за тебя спрашивал. Сказал, шуму ты наделал.

— Ничего такого, обычное недоразумение, — отмахнулся Керс. — Слушай, а сколько народу здесь живёт? Я видел много пустующих домов.

— Ну так сразу и не скажу, может, сотня наберётся… — Бродяга поскрёб заросший чёрной щетиной подбородок. — Без дикарей, конечно. А может, и меньше. Строили-то с запасом,

чтоб новоприбывшим было где поселиться, но, как видишь, не особо-то свободные торопятся спасать своих детёнышей. В этом году всего пять семей привезли.

— Где ж вы были лет пятнадцать назад? Может, всё сложилось бы иначе…

— Где-где, — тот хмыкнул, — там же, где и ты. Я вот вообще свою семью в глаза не видел. Сразу меня сдали, наверное… Шесть пальцев — и всё, ты уже не человек. Вот так-то, братец.

Дверь со скрипом распахнулась, и в дом завалился давешний мужик, угрожавший Керсу топором. В руках он нёс посудину с кусками парящего мяса и буханку хлеба.

— Ты уж извини, — помявшись, вошедший поставил гостинец на пыльный стол. — Недавно мы здесь, ещё не привыкли к вам. Я подумал, ты за Беккой пришёл.

— Забей, дружище, — отмахнулся Керс, отламывая здоровенный кусок от буханки. — Мне не привыкать. Хотя на ищейку я, вроде, не похож.

— Знаю, у них маски другие, но мало ли. Живём ведь, как на пороховой бочке. Я Джордж, кстати.

— Здорова, Джордж, — подвинув стул к лежанке Бродяги, он опустил на сиденье миску с мясом.

— Ну, с прибытием, друг. Рад знакомству. Ты это, заходи, если что.

Не успела за новым знакомым прикрыться дверь, как на пороге показалась светловолосая женщина. Приветливо улыбнувшись, она представилась Анникой и водрузила на столешницу котелок с кукурузной похлёбкой.

— А Севир разве не с вами? — спросила она у Бродяги.

— Не-а. Срочные дела в городе.

— Плохо… Ладно, вернусь чуть позже. Ешьте пока, мальчики.

Набив живот до отказа, Керс с трудом дополз до кровати и тут же провалился в сон. Снился горящий терсентум. Толпа собратьев заворожённо наблюдала за оранжевыми языками пламени, пожирающего ненавистные стены дома мастера. Рядом стояли братья. И Твин, которая почему-то крепко сжимала именно его руку.

Когда он проснулся, за окном уже стемнело. Снег продолжал падать, но ветер стих. Снаружи окно сплошь облепил белый пух, стекло серебрилось морозным узором. Поленья в камине громко потрескивали, масляная лампа тускло освещала комнату. Бродяги в доме не оказалось. Видимо, свалил куда-то, даже не разбудив. Но точно недавно — бесконечно-прожорливый огонь лишь принялся поглощать поленья.

Понюхав свою рубаху, Керс брезгливо поморщился. Несло от него, как от туннельной псины. Под душ бы сейчас, хотя вряд ли такие удобства здесь предусмотрены. Но что-то ведь должно быть? Не снегом же натираются, в конце концов. Спросить было не у кого, и тут вспомнилось приглашение уруттанца. Отыскав в мешке флягу с дымом, он отправился к юрте вождя. Может, хоть тот введёт в курс дела.

Альмод встретил его приветливо, не спрашивая, налил ему какой-то белой жижи с пряным запахом

и, выглянув из юрты, громко кого-то окликнул.

— Ты голоден? — бросил уруттанец через плечо.

— Я всегда голоден, — после терсентума, где размеры порций зависели от представления мастера о растрате энергии на хист, вечно пустой желудок был привычным явлением. Теперь же Керс не упускал шанса набить живот поплотнее, хотя всё равно оставался дрищом по меркам Бродяги. Ха! Видел бы он Шустрого! Жрал тот, что стадо гиен, хотя форму носил самых малых размеров.

— Сейчас принесут. Ну как тебе арак?

Керс, помявшись недолго, сделал небольшой глоток:

— Неплохо! Но дым ядрёней будет.

— Дым? — моргнул Альмод. — Как можно пить дым?

— Этот можно, — Керс протянул ему флягу. — Хлебни, понравится.

Отвинтив пробку, уруттанец боязливо понюхал содержимое:

— Смердит-то как!

— Зато штырит будь здоров!

— Что значит «штырит»?

— Попробуй, тогда и узнаешь.

Подозрительно глянув на Керса, Альмод немного отпил.

— На вкус как дерьмо, — скривился он. — И на запах тоже как дерьмо.

— Это от поганок. Привыкнешь.

Отпив ещё немного, уруттанец вернул флягу:

— Лучше арака нет ничего! Все эти ваши вина да дым в подмётки ему не годятся.

Керс безразлично пожал плечами. Какая разница, что глушить, лишь бы вставляло.

— Ты, танаиш, не похож на остальных. Будто и не раб вовсе.

— А что значит «танаиш»? — не удержался от вопроса Керс. Слово это он слышал уже не раз, а что значит, так и не понял. Может, уруттанец костерит его, а он ни сном ни духом.

— «Танаиш» значит «новое дитя», — пояснил Альмод. — Любой раб из Легиона может называться танаиш, но не каждый танаиш зовётся рабом.

— Понятно, — протянул Керс, ничего так и не поняв. — Слыхал, уруттанцы ненавидят осквернённых.

— Нет, не всех, только таких как ты, меченых, — Альмод с презрением указал на номер.

— Да что ты о нас знаешь! — почему-то стало обидно за себя и собратьев.

Кто этот дикарь такой, чтобы осуждать их! Как будто они выбирали, кем родиться. Да никого из осквернённых и не спрашивали! Керс до сих пор помнил, как плётчики испытывали его хист. Если сопротивлялся, избивали так, что кровью едва ли не мочился, заставляли на зверье показывать, что умеет. Ему иногда даже снилось, как воет и извивается охваченная огнём собака. Тот скорпион, которого сжёг на тракте, ни разу не приснился, а вот несчастная псина уже сколько лет подряд ночами приходила…

Потом ему номер набили, прямо на ещё не до конца заживший ожог. Глубоко иглы вводили, боль была такая, что до сих пор помнит. За слёзы приковывали к столбу на посмешище остальным, за слабость и неподчинение карали плетью. Охрененная жизнь, в общем, всем бы такую.

— Не гневись, танаиш, — уруттанец примирительно улыбнулся. — Пойми, вас уродуют, вы опасны для себя и других.

— А ты не задавался вопросом, был ли у нас выбор?

Вождь почесал затылок, затем налил себе ещё арака, не забыв при этом и Керса: