Представление
Шрифт:
— Взял бумажник?
— В переднем кармане, — сказал я. — Я ведь не растяпа какой-нибудь.
Мы вылезли из машины и по гравию стоянки пошли ко входу в здание. Джимми потянул дверь на себя и вошёл внутрь.
Рядом со входом, справа, стоял стол. На нём был металлический ящик для денег и две кипы бумажек, придавленных крупными камнями. Толстый бородатый мужик, похожий на Чарли Дэниелса [1] кивнул нам с другой стороны стола.
— Тридцать пять, — произнёс он.
1
Американский
Джимми вытащил из кармана две двадцатки, и мужик отдал ему пятёрку.
— Подпиши расписку, — сказал он.
Я тоже заплатил за себя, а потом стал изучать бланк, который дал мне мужик. Это был якобы официальный документ, который гласил, что я в полной мере осознаю, что сегодня вечером здесь происходит, и что я являюсь непосредственным участником. Я не понял, как такой документ можно было бы использовать в суде, но сообразил, что руководство клуба пытается запугать зрителей на случай, если они будут болтать о том, что видели. Я подписался на строчке в самом низу.
Мужик мельком взглянул на бланк.
— Адрес и номер водительских прав, — сказал он, отдавая мне его обратно.
Вдруг меня охватил страх, и я потерял уверенность в себе, но всё же вписал нужную информацию. За Джимми я проследовал в короткий тёмный коридор.
Мы вошли в большую, заполненную до отказа комнату. В центре помещения к стулу была привязана обнажённая женщина. Рот у неё был заткнут кляпом, а глаза дико озирались вокруг, будто искали как убежать. На белой коже были рубцы и большие кровоподтёки. Вокруг женщины, образовав неровный полукруг, тихо шаркая ногами, стояло тридцать или сорок человек, в основном мужчины, но были и женщины. Рядом со стулом на столе лежали пистолет, два ножа, отвёртка, молоток, ножовка и кусок провода.
Джимми и я молча встали рядом с остальными зрителями. Внезапно я почувствовал тошноту. По отчаявшимся глазам связанной женщины было видно, что она напугана до смерти. Её собирались убить. А все спокойно стоящие вокруг неё люди заплатили, чтобы наблюдать за тем, как она умирает.
Я уставился на свои ботинки, потом разглядывал необставленную комнату, считал трещины на потолке — лишь бы не смотреть в испуганные глаза обречённой женщины. Лишь раз я мельком взглянул в её сторону и увидел, как она дико извивается, пытаясь освободиться от оков, но верёвки были завязаны туго, а кляп прочно сидел на месте. Я быстро отвёл взгляд.
Наконец, вошёл человек и стал устанавливать видеокамеру. Он принёс с собой два прожектора, которые установил под прямым углом к женщине. В комнате, в которой и так было жарко, стало ещё жарче от источников света, и в неподвижном воздухе повис тяжёлый запах пота. Я не был уверен в том, что смогу тут оставаться.
Когда человек с камерой вытащил у женщины кляп, она начала кричать. Голос её был резким, высоким, наполненным
Мужчина с надетым на голову женским чулком зашёл в комнату и приблизился к женщине. Он стал лапать голое тело, трогая её повсюду. Она отбивалась от него с такой силой, что опрокинула стул. Он хладнокровно поднял его и продолжил трогать её тело.
Всё продлилось немногим более получаса. Человек с чулком применял ножовку, чтобы отрезать большие пальцы ног и пальцы на руках. Проводом он перетянул её груди. В закрытой комнате запах пота вскоре сменился более сильным запахом крови и смерти.
Мужчина работал обоими ножами.
Когда на её голову обрушился удар молотка, она была уже без сознания.
Я смотрел на всё это, не отворачиваясь, и меня не тошнило. Однако, несмотря на то, что брызги крови на меня не попали, я чувствовал себя грязным и запачканным кровью. В документе, который я подписал, было чётко сказано — я являюсь участником убийства, и я несу за него ответственность. Я испытывал вину, как будто сам орудовал ножами.
Я ни о чём не разговаривал с Джимми на обратном пути, и сел в свой пикап, не попрощавшись.
Дома родители уже закончили ругаться. Мама рыдала у себя в спальне, а отец прихлёбывал из бутылки и смотрел телевизор. Он осуждающе взглянул на меня, когда я направился к себе.
— Где, к дьяволу, ты был всю ночь?
— У Джимми, — ответил я.
Он снова повернулся к телевизору, и я пошёл дальше, в свою комнату.
Мне снилась обнажённая женщина, которая кричала и умоляла сохранить ей жизнь. А я бил ей в лицо молотком, обрушивая его на неё снова и снова.
Я не звонил Джимми две недели. Он тоже мне не звонил.
Когда Джимми наконец позвонил, голос у него был взволнованным и испуганным.
— Ты ничего не получал по почте в последнее время? — спросил он напрямик.
— Что именно?
— Можешь приехать? — сказал он. — Сейчас?
На самом деле я не хотел ехать к Джимми, но что-то в его голосе сказало мне, что надо.
— Сейчас буду, — сказал я.
Родители опять спорили. Точнее, спорил отец. Мать бессвязно орала, очевидно, спьяну. Она часто напивалась на последней неделе, и меньше обычного вступала в перепалку с отцом. Я не знал, хорошо это было или плохо.
К Джимми я ехал, опустив окна. Вечером стало прохладней, и уже не нужно было включать кондиционер.
Он снова сидел в кабине своего «Джипа», как сидел в ту ночь, когда мы ездили на снафф-шоу. Только глядеть на него в этот раз было неприятно, ко мне вернулась ужасная мерзость той ночи, и желудок замутило. Я вспомнил, как он говорил о том, что ходил туда ранее, и спросил себя, а не был ли он там снова. Я не представлял себе, чтобы кто-нибудь мог захотеть выдержать эту бойню больше одного раза.