Предсказанное. Том 2
Шрифт:
Джума оглянулся на Ромашина.
— Ты знал?
— Нет.
— Знал только я, — сказал Железовский.
— Я тоже, — добавил князь, поддерживая сына за локоть с другой стороны.
— И что теперь будет? Куда они исчезли? Где их искать?
Вопрос повис в воздухе. Никто не знал, как на него ответить, даже Майкл Лондон, видящий суть вещей.
ГЛАВА 20
ХИРУРГ И ЗВЕРЬ
Ощущение было как после прыжка в море с высокой скалы: недолгий стремительный полет, удар, обжигающе холодная вода, погружение во мрак, возрастающее давление на уши, нехватка
Смена ощущений.
Он мчится по тоннелю с пульсирующими раскаленными стенами, объятый пламенем, как болид, ворвавшийся в атмосферу планеты с космической скоростью. Стены тоннеля сжимаются, грозя раздавить летящего, в них раскрываются более темные ниши и тоннели, всасывающие в себя воздух, как глотки исполинских змей. Тоннель сузился до толщины кишки, стал шершавым и колючим как терка, сдирая с летящего кожу.
Мальгин напрягся, освобождая сознание от колоссального давления чужой воли, пытавшейся остановить его, и «катапульта» собственной воли выбросила его в сумеречный мир психики Шаламова. Все-таки он пробился сквозь деформированное поле ориентаций и ощущений Даниила, сквозь панцирь ложных ценностей и неправильно выбранных целей.
Серая холмистая равнина, близкий горизонт, серо-зеленое слоистое небо, столбики испарений, странные белесые образования, погруженные в почву, похожие на скелеты динозавров.
Холмы представляли собой нейросеть мозга Шаламова, хранящую основные блоки памяти, столбики испарений — дислокации памяти, пытавшейся поддерживать оптимальные процессы, «скелеты динозавров» — те файлы памяти, которые уже почти невозможно было восстановить.
Удар!
Равнина содрогнулась, в небо ударили фонтаны подсвеченного изнутри дыма. Один из ближайших холмов раскрылся лепестками тюльпана, из него вылез огромный пятнистый зверь с почти человеческой головой. На морде зверя лежала печать мрачной угрозы, добавлявшая сходства с лицом Шаламова. Он раскрыл клыкастую пасть, прорычал, глядя на человека сверху вниз:
— Ты перешел границу, Клим! Неужели надеешься справиться со мной внутри меня?! Мне ничего не стоит «переварить» тебя, сделать на всю жизнь зависимой частью себя, дополнительным органом чувств. Уходи, пока я еще себя контролирую!
Мальгин, не торопясь, подогнал свой рост под рост зверя, одновременно изучая обстановку всеми доступными методами. «Равнина» представляла собой переходную зону между сознанием и подсознанием Даниила, и, чтобы пройти дальше — в область этических императивов, управляющих поступками Шаламова, и отключить цепь влияния «черного знания» — наследия маатан, надо было преодолеть больное воображение пациента и его мощную волю.
— Давай поговорим.
— Нам не о чем разговаривать!
— Ошибаешься. Ты все еще больше человек, нежели негуман, хотя и натворил дел.
— Я зверь! Человек Дан Шаламов умер!
— Пока ты способен чувствовать тоску и боль, человек в тебе не умер. Освободись от памяти черных людей, я помогу тебе, вместе мы победим зверя!
— Зачем? Мне хорошо и так.
— Тебе очень плохо! Именно поэтому ты мечешься между «да» и «нет», «хорошо» и «плохо», «люблю» и «ненавижу». Система Блэкхоул, подчинившая тебя, не сомневается в правильности своих действий, для нее не существует помех на пути достижения цели, даже если эта цель противоречит законам жизни. Ты же — сомневаешься, потому и совершаешь ошибки. Похищение моей дочери —
Зверь оскалился, напряг лапы, словно собирался прыгнуть на собеседника.
— Она жива.
— Она носит в себе ребенка! Отпусти их! Будь выше желаний, не возводи свое «хочу» в ранг закона.
— Я покажу ей настоящую Вселенную, бесконечное Древо Миров, она будет счастлива.
— Без любимого человека она не будет счастлива никогда! Но если уж ты такой хороший воспитатель, учитель и гид, зачем спасаешь нашу Метавселенную, причем — путем уничтожения Солнца? Ведь подобных Миров много.
— Тебе не понять. Это моя Вселенная!
— И моя тоже. И бесчисленного количества тех, кто ее населяет. Но спасать ее ценой гибели человечества, родившего и воспитавшего тебя, неправильно! Это черная логика! Логика дьявола!
— Вот и отступись, уйти, не мешай мне, я все равно доделаю то, что начал!
— Это глупо.
— Ты всегда считал меня глупцом, — хихикнул зверь, на миг обретая человеческие черты. — Так что ничего не изменилось.
— Я не считал тебя глупцом и не считаю. Купава не ушла бы к дураку, а ты до сих пор носишь в себе обиду, что она вернулась ко мне.
— Это ты сделал меня чудовищем в ее глазах!
— Ничего подобного. Каждый человек выбирает свою дорогу в меру ответственности и амбиций. Твой выбор был неверен. Как говорил классик [25] двести лет назад: потеряв цель и надежду, человек с тоски обращается нередко в чудовище.
— Я не потерял цель!
— Ты поставил перед собой ложную цель и возвел ее в ранг абсолюта! Я могу помочь тебе избавиться от этого.
— Благодарю покорно. — Зверь сделал реверанс, снова превращаясь в зыбкую колеблющуюся человеческую фигуру. — Как-нибудь обойдусь. Ты и раньше доставал меня своей правильностью и убежденностью, и сейчас достаешь. Не надоело быть апостолом, корчить из себя ангела?
25
Ф. М. Достоевский.
— Я далеко не ангел, — Мальгин улыбнулся, — и, конечно же, не апостол. Спорить не буду. Хотя могу и поспорить, если ты не против.
— Издеваешься?
— Ничуть.
— Тогда чему улыбаешься?
— Вспомнил шутку: если споришь с идиотом, вероятно, он делает то же самое.
— Кто же из нас идиот?
— А ты как думаешь?
Шаламов изогнул спину, становясь зверем, зашипел, прыгнул к Мальгину, открывая пасть, забыв об осторожности, раскрылся, и Клим поймал его на движении — превратился в летящую стрелу, вонзился в глотку зверя!
Рев!
Взрыв ощущений!
Удар о стену! Грохот разлетающейся кладки! Свет в глаза…
Он оказался на вершине сверкающего бело-голубым блеском айсберга!
Ослепительно синее море, ледяные столбы и горы, ансамбли ажурных снежных конструкций, черно-фиолетовое небо с огромным диском какой-то планеты, летящие по воздуху клочья пены…
Еще одна стена, разрезающая море и небо пополам, тускло блестящая, то ли металлическая, то ли ледяная. Главная стена, отделяющая человеческое в психике Шаламова от нечеловеческого. И ни одной двери! Лишь некие контуры, кольцевые выступы, вдавленные окружности — намеки на проходы, некогда соединявшие две половинки души бывшего спасателя.