Предсказанное. Том 1

Головачев Василий Васильевич

Заместитель выдержал взгляд комиссара.

– События нарастают лавинно: отмечены уже четыре нападения на информбанки с уничтожением информации об интрасенсах, утечки оружия, спецснаряжения, транспортных средств… – Борда замолчал, заметив, что Боянова морщится. Комиссар знала об этих событиях не меньше, чем он, и тогда заместитель нехотя признался: – В отделе происходит утечка информации, Власта, работать стало очень сложно, вы не находите?

Боянова рассматривала лицо Борды так долго, что пауза стала неловкой. Правда, ее это не смутило.

– Может быть, вы правы, Рене. Назревают события, необходима координация действий всех тревожных служб, СЭКОНа, общественных

комиссий по социоэтике, а мы – как на ладони! Б-р-р!

– Не иронизируйте, Власта, вы же понимаете, что…

Боянова успокаивающим жестом подняла руку.

– Успокойтесь, Рене, и не обижайтесь, я действительно все понимаю. Отделу нужна помощь извне. Нужен психопрогноз с максимально возможным сокращением альтернатив. Кто, по-вашему, может его сделать?

– Психопрогноз, по образному выражению, – тень, отбрасываемая будущим, – проворчал Борда, – не всякий интрасенс способен ее заметить. Я поразмышляю над кандидатурой. Кстати, от интрасенсов поступила…

– Знаю я. Смешно и грустно.

Боянова имела в виду поступившее в отдел заявление группы интрасенсов с просьбой о защите и недвусмысленной угрозой в случае «непринятия мер» избрать методы защиты, которые будут необходимы и достаточны.

– Что еще вас беспокоит?

– Не что, а кто: Майкл Лондон. Он на Земле и, как оказалось, живет с семьей уже третий день, но… Но это не тот Лондон – вернее, тот, но… обыкновенный… Черт! – Заместитель взмок. – Власта, он перестал быть экзосенсом. Ничего не помнит, что с ним было после бегства, вернее, путешествия, не реагирует на пси-команды, не излучает в пси-диапазоне, как раньше, ну и так далее. Вежлив, тверд, спокоен. Собирается работать охотоведом. Все. У меня лично сложилось впечатление… его словно подменили.

Боянова встала из кокона и молча направилась к выходу из ВЦ. Самообладанием она владела колоссальным, но взгляд ее был настолько красноречив, что Борда вдруг сам испугался своего предположения.

У выхода из вычислительного центра они нос к носу столкнулись с Ландсбергом, но озабоченный чем-то председатель СЭКОНа не заметил коллег, и Боянова впервые пожалела, что она не интрасенс.

Мальгин бездумно смотрел в окно во всю стену, ожидая приговора врачей, и грезил с открытыми глазами. Сам он давно «починил» себя, очистил тело от шлаков нервного стресса и психологической усталости, но не хотел объясняться и клясться, что практически здоров и не нуждается в услугах медицины.

По абсолютно прозрачной пластине окна бродили тени прошлых событий, воспоминания наплывали друг на друга, вскипали призрачными водоворотами, Клим стирал их мысленными усилиями, но они возвращались вновь, напоминая японские хокку, которые утверждали, что с оконного стекла нельзя стереть только дождь и собственное отражение…

Мелькнул и исчез образ одинокого орла, парящего над бездной, образ сурового подчинения воле и целеустремленности, не терпящий мелочных забот и отклонений от избранного курса… Его сменил знакомый контур нервной системы человека с указаниями перестройки и усложнения – «черный человек» нет-нет да и пошевеливался в глубинах психики, задавленный до поры до времени волей хирурга. Полностью отстраниться от его влияния Клим не мог, да и не хотел, понимая, что тогда придется жертвовать знаниями, запасенными в «черных кладах», и пробуждающейся футур-памятью. Ему все чаще казалось, что те или иные события он уже переживал однажды, и это было прямым доказательством проявляющегося дара предвидения, рожденного колоссальным объемом полученной информации.

Он мог бы усилить его, подчинившись программе «черного

человека», но что-то останавливало Мальгина, какие-то не совсем осознанные тревоги души, каноны этики и морали, переступить которые – значит потерять нечто глубоко личное, принадлежащее только ему одному и одновременно всему человечеству ab ovo. И все же путь к «черному человеку», полному вселенских тайн, оставался открытым и манил, звал в неизведанное, оставаясь чужим и холодным, как ил на дне озера. Зато существовал еще один таинственный зов, далекий, слабый, как память о глубоком детстве, но мистически близкий по эмоциональной окраске всему тому, что любил Мальгин, созвучный с его внутренним миром и отзывающийся в сердце струной любви…

Иногда в работу мозга вмешивался горизонт, перенасыщенный наследственной информацией, и тогда Мальгин чувствовал себя то простейшим, то ланцетником, трилобитом, рыбой, рептилией, динозавром и даже протообезьяной, последовательно проходя все стадии онтогенеза – истории жизни на Земле. Но однажды в эту цепочку памяти вмешалась память «черного человека», и Мальгин впервые в жизни испугался по-настоящему, до спазма в желудке и холодного пота: наряду с обычными ощущениями, свойственными земным существам, он испытал ни с чем не сравнимый ряд ощущений, пересказать и описать которые не смог бы никто, так как принадлежали они негуманоидам, существам, родившимся в иной вселенной с абсолютно отличными от земных законами бытия…

Что-то изменилось в потоке сознания, протекающем сквозь мозг, появилось ощущение неудобства и неудовольствия. Мальгин очнулся, и тут же тихо прозвонил видео. Посреди комнаты сформировалась фигура дежурного врача – динго инка, конечно. На лице его было написано смущение.

– Вы весьма неординарный пациент, Клим. Утром еще мы лечили больного, а к обеду вы вдруг стали здоровым. И я подозреваю, что наша фармакопея здесь ни при чем.

Мальгин улыбнулся, чувствуя приятное покалывание по всему телу: он только что провел сеанс аутопси-массажа, восстанавливая тонус и окончательно снимая нервную усталость.

– Не обижайтесь, Обиван, я действительно необычный больной. Наша медицина еще не скоро начнет лечить интрасенсов, а об экзосенсах и речи нет. Но я побуду у вас немного, кормят тут неплохо. – Клим снова улыбнулся. – Как дела у Купавы?

– С ней все в порядке, но она не интрасенс и пробудет в клинике еще дня три.

Мальгин кивнул, дежурный врач развел руками, его фигура превратилась в радужный световой сноп и растаяла.

Мальгин автоматически нащупал рукой фрукты на висящем у изголовья подносе и захрустел яблоком. В голове тоненько прозвенел звоночек: кто-то знакомый вошел в здание лечебницы. Спустя несколько минут в палату ворвался Джума Хан. Мгновение они смотрели друг на друга: оценивающе – Джума и с неопределенной досадой и неловкостью – Клим, потом безопасник заулыбался – улыбка у него была чертовски обаятельная – и хлопнул ладонью по подставленной ладони хирурга.

– Привет, амиго. По-моему, ты о чем-то задумался. Что притих? На себя не похож.

– Думаю думу без шуму, – ответил Мальгин пословицей. – Зато ты, похоже, не меняешься: здоров, уверен, энергичен, азартен.

Клинки их взглядов столкнулись, но искры не высекли: во взгляде Джумы уже не было обычного вызова, только отстраненная настороженность и сосредоточенность. Поединок длился недолго, Джума отвернулся первым, проворчал с неожиданным добродушием:

– Ох и тяжелый у тебя глаз, мастер! Хоть я и потомок шейха, но соперничать с тобой после того, что ты проделал с Купавой, побаиваюсь. Честное слово, уникальная была операция! Завидую, я бы так не смог.