Предела нет
Шрифт:
— Может, завтра, Витя? — неуверенно спросила Нина Ивановна. — Ты же с дороги. Устал.
— Нет.
— Опять ночь не будешь спать.
— Перебьюсь.
Нина Ивановна ушла в другую комнату вслед за Павлушкой. Оттуда были неясно слышны их голоса. Судя по интонации, Павлушка жаловался на свою судьбу, а Нина Ивановна его успокаивала.
— Ну вот, значит, батя, привезли меня в этот загородный дом… — неторопливо начал Колесников.
Над столом закружилось облако дыма. Рассказчик и слушатель очень волновались и курили без отдыха.
За стеной было тихо. Павлушка заснул, а Нина Ивановна все не ложилась — наверное, читала.
«Доклад» командиру был закончен только в первом часу ночи.
Нина Ивановна вышла проводить гостя.
— Не знаю, как Виктор ваш, но я наверняка не усну сегодня, — сказал тот, прощаясь.
Несколько дней подряд Колесников и его гость не расставались друг с другом. Один вечер провели в ресторане, дважды съездили на рыбалку, а так все больше посиживали среди цветов в палисаднике.
(По молчаливому уговору, о саде-полигоне более не упоминалось.)
«Странно, что Нина Ивановна так до сих пор дрожит над ним, — думал бывший командир разведчиков. — Энергии, резвости суждений, азарта у Виктора, во всяком случае, не занимать стать.
Но, в конце концов, и Нину Ивановну можно понять. Она как бы встала в дверях своего дома, раскинув руки, не пуская внутрь плохие вести, вернее, то, что считала плохими вестями. Бдительно охраняет мужа от всего, что грозит нарушить его покой, в том числе и от воспоминаний о саде-полигоне.
Резонно опасается, что переписка с фронтовыми товарищами или встреча с ними разбередит эти воспоминания. До Виктора не доходят некоторые письма и телеграммы. («Нина ругает почту, а потом выдабривается перед почтальоншей» — слова Павлушки.) Исчезли, несомненно, и отдельные номера газет и журналов, где писалось о новых опытах, связанных с психическим газом («отравленным ветром»).
С моральной точки зрения довольно неприглядно выглядит, да?
Однако Нина Ивановна — врач-невропатолог. И Виктор все время находился в госпитале под ее наблюдением. Уж она-то, наверное, знает, что ему можно и чего нельзя».
Вот почему на четвертый день своего пребывания в Медногорске бывший командир разведчиков позвонил в больницу Нине Ивановне и попросил назначить ему время для встречи.
— Приезжайте хоть сейчас, — ответил негромкий голос. — Я уже давно жду вашего звонка…
Бывший командир разведчиков решительно постучал в дверь с надписью «Главный врач» и переступил через порог.
За письменным столом в сверкающе-белоснежном докторском халате и шапочке Нина Ивановна выглядела строже и отчужденнее.
— Садитесь, — сказала она. — Я знала, что вы придете. Все поняли, да? И, наверное, очень осуждаете меня? Но вы не видели, какой он был в неврологическом госпитале. Витя пролежал там без малого два года, все боялись
Бывший командир разведчиков осмелился пошутить, чтобы разрядить напряжение.
— Прямо окружили его тройным поясом обороны! — сказал он, улыбаясь.
— Пусть так. Для себя я сформулировала это иначе: «Лечить забвением!» Я лечила его забвением. И знаете, что было наиболее трудным для меня в этом лечении? То, что день за днем, систематически и неуклонно, должна была лгать ему — для его же пользы. А он безгранично верил и верит мне.
Бывший командир разведчиков не мог не подивиться самоотверженной, заботливой настойчивости этой женщины с усталым лицом и негромким голосом.
— Не думаете ли вы, — мягко сказал он, — что ваше лечение и, так сказать, щадящий режим не нужны сейчас, даже стали вредны?
Она помедлила с ответом.
— Может быть. Не знаю.
— Нина Ивановна, милая, — продолжал так же мягко бывший командир разведчиков, — вы знакомы с Виктором с юношеских лет, он вчера говорил мне. Я знал его всего лишь каких-нибудь три с половиной года. Но это были годы войны, учтите. У Виктора по временам наступают длительные периоды апатии. В таких случаях нужно, чтобы его что-то встряхнуло, вывело из этого состояния. Фигурально выражаясь, раздались бы над ухом звуки боевой трубы. Я привез из Москвы несколько газетных выдержек, которые, ручаюсь, встряхнут его.
— Но вы уверены в том, что это не повредит ему? И ведь он сделал все, что должен был сделать. Что еще можно от него требовать?
— Я не хочу от него ничего требовать, Нина Ивановна. Я думаю только о нем, о его пользе. Поймите, по складу своей натуры он должен бороться. Иначе просто не умеет жить.
Долгое молчание. Наконец женщина в белом докторском халате устало повела в сторону рукой:
— Хорошо…
Итак, «добро» от врача получено!
На обратном пути из больницы бывший командир разведчиков зашел за Колосниковым.
— Сходим-ка, брат, ко мне в гостиницу, — предложил он. — Привез кое-что для тебя из Москвы.
В номере он вручил Колесникову папку:
— Держи! Читай! Вечерком загляну, обменяемся мнениями…
Он никогда не думал, что именно Колесникову предстоит прочесть эти газетные и журнальные вырезки, терпеливо собиравшиеся на протяжении ряда лет. Начал подбирать их, когда Колесников еще считался погибшим. И о существовании сада-полигона было тогда неизвестно бывшему командиру разведчиков. Из письма гвардии майора он узнал лишь о загадочном «отравленном ветре».