Предатели

Субботина Айя

Хочу сказать, что она обещала не грызть ногти и что у нее все руки в краске, но не успеваю.

Рэйн присаживается на корточки, берет ее руку и уверенно отводит от лица.

Это какая-то медитация.

Что-то сверх простого понимания.

Потому что, хоть Алекса — та еще болтушка и не шарахается от посторонних, но вот так, первому встречному, никогда не даст до себя дотронуться. Сразу поднимет крик. Я ее так научила. На тот случай, если Островский свихнется настолько, что решит исполнить свою угрозу. И это не паранойя. Он

говорил и делал достаточно, чтобы у меня был реальный, а не надуманный повод бояться.

— У тебя руки грязные, Единорожка, — говорит Рэйн. — Не надо их в рот, хорошо?

Она внимательно выслушивает и сосредоточенно кивает, соглашаясь.

— Меня Рэйн зовут, — представляет он и протягивает мизинец вместо «рукопожатия».

— А-ле-кса-н-дла, — по слогам, нараспев и злясь, что до сих пор не может освоить твердое «р», отвечает дочка. — Ты знакомый моей мамы?

— Типа того, — уклончиво отвечает Дьявол.

— Ты холосый? — переспрашивает она.

Рэйн утвердительно кивает.

— И хлаблый?

Еще один утвердительный кивок.

Они минуту смотрят друг на друга.

Я уверена — даже если это противоречит природе человека — что на всю эту длинную минуту мое сердце перестает биться.

Потому что они похожи друг на друга больше, чем две капли воды.

И чтобы понять это, достаточно просто посмотреть на эти одинаковые профили: носы, разрез глаз, улыбку.

Словно на моих глаза происходит какая-то мутация.

Это невозможно.

Мне просто кажется.

Это «говорит» паника.

Александра наклоняется к уху Рэйна и шепчет что-то.

Он поднимает на меня взгляд.

Какой-то тягучий, совершенно непроницаемый.

— Сделаесь так? — настойчиво требует Алекса.

Господи, что она уже придумала?!

Хочу вмешаться — и не могу разжать губы. Как заклинило всю сразу.

— Обещаю, Единорожка. Честное Рэйновское. — Распрямляется и берет ее за руку. — А теперь пошли мыть руки.

Они выходят, а я медленно сползаю по стенке, давясь слезами, которых не могу себе позволить.

Островский никогда не говорил с ней вот так.

Ни разу.

Даже не пытался.

Глава 33: Рэйн

«Защити маму от папы…»

Слова торчат в моей голове, как ржавый гвоздь: болезненные, смертельные для любых моих попыток держать себя в руках.

Эта маленькая девочка, которую — я был уверен — мне будет легко игнорировать, как и всех остальных «родственничков», внезапно вышла в фокус моего внимания. Думал, что увижу ее — и сразу вспомню, чья в ней кровь. Плевать, что та же, что и у меня — я никогда не считал себя сыном Островского. Даже отцом его называл исключительно с иронией и когда хотел выбесить эту старую кучу дерьма. Не было ни единой причины думать, что наша встреча станет какой-то особенной.

Но

я ни хрена не понимаю, что произошло.

Просто посмотрел ей в глаза и понял, что должен подойти и взять за руку.

А потом эти слова. Искренним, пусть и нескладным детским голосом на ухо: «Защити маму от папы».

Если бы случился пространственно-временной коллапс и Островский вдруг оказался рядом — я бы просто его убил. Взял его башку и колотил бы ей об стену, пока все дерьмо из его черепа не превратится в грязное кровавое месиво на стене. А потом приказал бы вырезать эту стену и положил бы на его сраную могилу.

Я наблюдаю, как малышка, стоя на маленькой приставной табуретке, очень аккуратно и степенно, явно подражая взрослым, намыливает ручонки, долго и тщательно их моет, а потом берет полотенце из моих рук.

Она кажется очень маленькой и хрупкой.

На Монашку дунуть страшно, чтобы не перешибить, а эта совсем как стеклянная куколка. Только наряженная в модное платье и красивые носки с кружевами. И ободок а ля «Рог маленького Единорога». Очень тонкая работа, ювелирная. Наверняка по личному эскизу Анфисы, из серебра и полудрагоценных камней. Если не чего-то подороже.

— Ты давно знаесь мою маму? — спрашивает малышка, самостоятельно слезая с табуретки.

— Не очень, — честно отвечаю я. Не люблю врать. И ненавижу тех, кто врет детям, потому что это самое мерзкое, что может быть в детстве: вдруг узнать, что взрослые могут говорить неправду просто так. — Твой папа… Он и тебя обижает?

Малышка отрицательно мотает головой.

Я через силу выдыхаю.

К счастью, ей повезло родиться от «правильной» женщины, не то, что одному рыжему засранцу. Было бы странно, если бы Островский колотил собственными руками выращенное генетически правильное потомство.

— Он плосто меня не любит, — добавляет маленькая Единорожка. Задумчиво смотрит на меня снизу-вверх и вздыхает как маленькая старушка. — Говолит: «Ты маленькая длянь».

Если бы то чудо случилось и я угробил Островского пару минут назад, пришлось бы надеяться что эта тварь воскреснет, чтобы я мог убить его снова.

Даже не знаю, что ответить.

Я чуть ли не впервые в жизни общаюсь с ребенком. Не с капризной избалованной девчонкой, которая шагу не ступит без ковровой дорожки и поющих крабов, а с малышкой, которая просит первого встречного «дядю» защитить ее маму.

Александра выходит из ванной, и я пользуюсь случаем, чтобы закрыться изнутри и умыть лицо ледяной водой. Нужно выдохнуть, иначе взорвусь. Потому что, хоть я часть хотел открутить Островскому башку, именно сейчас я чувствую, что как никогда близок к тому, чтобы сделать это прямо сейчас.

Он валяется в койке и трубки с разной химической дрянью поддерживают в нем жизнь.

Было бы слишком неправильно разделаться с ним вот так. Не глаза в глаза. Не когда он не понимает, кто и за что отправил его на тот свет.