Предатели
Шрифт:
Я присаживаюсь на скамью, скрещиваю пальцы в замок.
«Спасибо, Всевышний, что в моей жизни по крайней мере нет вот таких черных дыр…»
Глава 3: Рэйн
«Я всегда начинаю самоуверенно, но забиваю хуй и тону у самого берега»
Уже неделю я официально в говно.
Забиваю на учебу.
Забиваю на друзей.
Забиваю
И бухаю беспробудно.
Тону в абсенте и крепких сигаретах. Сокращаю свою никчемную жизнь максимально быстро и прицельно.
В ней все равно нет смысла, потому что мне не нужно было появляться на свет.
Я в некоторой степени фаталист, и верю, что если судьба намеренно и прицельно хочет от кого-то избавиться — мешать ей нельзя.
Отец не хотел, чтобы я появился на свет. Притащил мою несчастную безродную мать в больницу, но даже за большие деньги ей отказались делать аборт, потому что на тот момент, когда стало известно о моем существовании, я уже вымахал здоровенной неоперабельной опухолью у нее в животе.
Потом я родился на два месяца раньше срока.
И каким-то образом смог самостоятельно сделать первый вдох.
И опять выжил.
В три с половиной я вывалился из окна, поломал руку и ногу, но мой череп и позвоночник остались целыми.
В десять я связался с какими-то гопниками и попал в перестрелку. Доктор сказал, что три пули «не вынесет» даже здоровый мужик, а не то, что доходяга вроде меня. А потом ходил и охал, рассказывая всем, что сотворил чудо и вытащил меня с того света.
В шестнадцать я заболел ветрянкой, и эта детская болячка чуть меня не прикончила.
Но снова мимо.
Так что сегодня я приперся прямо к Нему. Хрен знает зачем, второй раз в жизни переступил порог церкви, в которой когда-то стоял простой деревянный гроб с телом моей матери.
Я даже не знаю, над чем этот ублюдок — мой отец — развеял ее прах.
Мне негде положить цветы и рассказать, что после ее смерти жизнь превратилась в вонючее дерьмо.
Страшненькая Монашка садится на скамью, расправляет плечи, складывает длинные тонкие пальцы. Она профи, сразу видно. Из тех, кто бежит к пастырю, чтобы покаяться за каждую съеденную калорию. Но каждую ночь, как нимфоманка, мастурбирует под одеялом, представляя себя звездой какой-нибудь грязной групповухи.
Она поворачивает голову в мою сторону, смотрит со строгим осуждением. Мое присутствие явно нанесло тяжкие телесные ее попыткам покаяться.
А ведь я собирался свалить к сраной матери.
Разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов, топаю в ее сторону и сажусь рядом, нарочно двигаясь так, чтобы Монашке приходилось пятиться своей тощей задницей.
Зажимаю ее в угол.
Она только открывает рот, но не может проронить ни звука.
Все эти телки такие странные, хоть
— Монашка, лучше заткнись, — почти искренне советую я.
Присасываюсь к бутылке тяжелым жадным глотком.
Хватаю Монашку за горло.
Больно ей? Наверное. Да и хуй с ним.
Прижимаюсь губами к ее рту, тонкой струйкой сцеживаю в горло полынный яд.
Вталкиваю язык внутрь ее рта, слизываю крепкий алкоголь и чуть сильнее надавливаю большим пальцем на гортань, чтобы Монашка не сопротивлялась, а дышала тем, что может — моим дыханием.
Она мычит.
Сопротивляется.
Сначала лупит ладонями по груди, а потом яростно вонзает в нее короткие ногти.
Сука, прямо в рану.
В отместку кусаю ее за нижнюю губу. В последний момент не даю себе сжать челюсти слишком сильно, потому что губы — это, пожалуй, единственное красивое, что есть на этом бледном невыразительном лице. За такие губы телки продают души всяким херам, которые умеют управляться со скальпелем.
— Ты псих! — Монашка замахивается, чтобы врезать мне по роже, но я перехватываю ее руку.
Кончика пальцев — в моей крови.
Сую их в рот, сосу, как чертов вампир. Прикусываю первые фаланги.
Монашка иступлено дрожит.
— Вот так, святоша, — скалюсь почти по-волчьи, — Дьявол и порочит чистые души.
У нее необычные глаза.
Может все дело в тусклом освещении, а может потому что я бухой и «зеленая фея»[1] уже устроила шалтай-болтай из моих мозгов, но готов поклясться, что они у нее светло-сиреневые, почти, почти розовые, как у героинь компьютерных игр и сериалов про инопланетян.
Я даже наклоняюсь ближе, чтобы проверить, но в этот момент Монашка приходит в себя, резко вырывает запястье из моей ладони и со всего размаху бьет меня по лицу.
Если бы я был хоть немного трезвее — я бы не дал какой-то левой сучке, корчащей из себя целку, лупить меня ни за что. Но я в хлам. Так что пощечина даже «в кассу»: когда в ушах перестает звенеть, приходит очередь легкого просветления. Туман рассеивается, и я до меня доходит, что бухать и курить в доме господнем, наверное, лучше не стоит.
Даже если у меня для этого настоящий, а не надуманный повод.
В этот день, десять лет назад, я стал сиротой.
В этот день, десять лет назад, умерла мать — единственная живая душа, которой было не плевать меня.
А человеку, который в метрике значится моим отцом, я до сих пор торчу в глотке гниющей рыбьей костью. В тот день, когда сдохну, он устроит грандиозный праздник по случаю того, что рыжий выродок больше не будет порочить своим существованием ветку его грандиозного и выпестованного семейного древа.