Предатель

Осинский Валерий

Иехойахим отпустил покупателя. От деда пахло травами и цветами.

– Пошли собираться! – сказал он.

Дети побежали во двор. Из дома выглянула Ханна. Мальчики бросились к ней. От бабушки пахло ржаными лепешками и козьим молоком. К сорока пяти от тяжелой работы фигура ее напоминала колоду для колки дров. Но из-под платка, обвязанного плетеным пояском, вились густые черные волосы. Загорелое лицо в мелких морщинах хранило скромную красоту, унаследованную обеими дочерьми. Ее зрение ослабело за прялкой, но это не мешало Ханне: утварь в доме была на местах, и она могла найти вещи на ощупь. Иехойахим поил жену отваром из сухого аира и делал ей горячие и холодные примочки на

глаза. За большой рост она шутливо называла Иехойахима Великий.

Бывало, вечерами они с внуками слушали рассказы гончара о городах и башнях, возведенных кичливым царем во славу семьи и друзей. Агриппион, восстановленный и переименованный в память о друге приморский город Анфедон; Друзион, красивейшая башня в честь пасынка Цезаря, на волнорезе в двести локтей шириной в гавани Стратоновой Башни, переименованной в Цезарию и заново отстроенную из известкового камня; Антипатрида, город на равнине в честь отца; Кипра, изумительной красоты крепость в Иерихоне, посвященная матери…

В рассказах деда всегда появлялись новые подробности.

Давным-давно Иехойахим у городского ручья попросил Ханну напиться из кувшина. На незнакомце был выгоревший гиматий и рыжие от пыли сандалии легионера из вспомогательного отряда. Парень вел навьюченного осла и прихрамывал на правую ногу. В его черных глазах резвились веселые огоньки. Еще дважды, подпоясавшись кожаным поясом, в красной тунике изо льна и в легком, до колен, полосатом халате, молодой франт поигрывал медным ножичком с золотой рукояткой – выставленная напоказ роскошная безделушка – и под теревинфом недалеко от ручья поджидал свою застенчивую знакомую. Через месяц он прислал в дом родителей Ханны братьев, потому что еще не обзавелся в этом краю друзьями. Молодые обменялись серебряными браслетами, и Иехойахим заплатил будущему тестю мохар серебром. Он получил в приданое виноградник рядом с землей отца. В месяц же Тшири, после Дня Очищения, когда козла изгнали в пустыню и удалили грехи народа, Иехойахим привел молодую жену в дом отца по дороге, освещенной факелами. У Ханны отчаянно билось сердце, когда в темноте, в спальне, пахнувшей миртом и елеем, он коснулся ее ладони, и она поняла, что должна стать женой этого чужого огромного мужчины. Тогда он потерся мягкой бородой о ее щеку. Ханна засмеялась, и страх прошел.

Давно уже красная туника и халат перешли сыну, «молодой франт» ссутулился, и большие ладони его стали шершавыми, как пористый камень, черные же глаза потускнели, и в округе нельзя было найти дома, где бы ни было горшка или светильника, сделанного Иехойахимом. А старый гончар задумчиво вглядывался на север в сторону горы Ермон, откуда лет двадцать назад он вернулся, ведя на поводе груженого осла.

Дед приказал жене завернуть лепешки в листья смоковницы и уложить в котомки.

– Приходил Савва, торговец, – сказал он. – Днями он вернулся из Антиохии. Там говорят, десятину опять будем платить не Богу, а Цезарю…

– Порази их пророк Эллия.

– Легат Квириний приказал всех посчитать. Так Савва говорит.

– А легат выше народоправителя? – спросил Иааков.

– Выше, – пробормотал гончар и покивал. – Забыли Маковеев.

Мальчики переглянулись. Слова деда таили угрозу. Ханна вздохнула.

3

Более не мешкая, дед и внуки отправились по ложбине вдоль ручья. За поясами ножи (чтобы срезать кору молодого дуба), на плечах котомки.

Тут и там пестрели цветы, как разноцветный бисер на изумрудном бархате. Иехойахим, походя, напоминал внукам знакомые травы и задерживался у неизвестных: объяснял, когда и где их лучше искать и собирать. Дед показал внукам белую омелу, паразитом вцепившуюся

в развилину старой сосны. Желтовато-зеленые цветы омелы почти осыпались. Иехойахим объяснял, как из ее листьев готовят настойки, чтоб изгонять беса из одержимых. Рассказывал с иронией, и мальчики не поняли, шутит дед либо говорит правду.

У ручья сделали привал. Иааков упал навзничь, отшвырнув через голову пустую котомку. Йехошуа опустился рядом с дедом. Сумка Иехойахима была полна травами.

– Деда, – глядя в небо, проговорил Иааков, – расскажи, как бесов изгоняют!

Иехойахим хмыкнул и под плеск воды и щебет птиц заговорил о корне Беара.

– Некогда жил великий Царь. Он превосходил всех царей земли богатством и мудростью, и царствовал от Евфрата до двух морей и Египта. И был он так могуществен, что жил в мире со всеми царями. Ибо никто не помышлял воевать с ним, а народ его благоденствовал: у каждого был виноградник и смоковничный сад. Даже сам фараон и царица Савская искали встречи с Царем, чтобы послушать от его мудрости.

Отовсюду доставляли Царю золотые сосуды, оружие, украшенное драгоценными камнями, одежды из дорогой парчи и виссона, шитые золотом и серебром. Благовония привозили из Аравии. Лучших коней царские купцы покупали в Египте и Куве за сто пятьдесят шекелей и приводили Царю. Каждый год Фарсисские корабли привозили Царю по тысяче талантов золотом, слоновую кость, обезьян и павлинов. Серебро ценилось как простой камень. Дворец же Царя был сложен из дорогих камней в восемь и десять локтей длиною, обтесанных по размеру и отрезанных пилами. А внутри дворца полы, стены и перекрытия были из ливанского кедра, который прислал Царю повелитель Цора. И кедр ценился не больше сикоморы, той, что в доме бедняка.

Медный мастер из Цора отлил Царю два медных столба в сорок локтей высотой каждый и двенадцать локтей в окружности, и водрузил на них золотые венцы по пять локтей высотой, и все это покрыл сеткой, плетеной из золотых цепочек, а сетку украсил яблоками из граната.

Во дворце было несчитано покоев, и вся посуда из золота. Колоннады из белого и розового мрамора пересекались во внутренних дворах, дорожки для прогулок разрезали несчетные сады, перебегали по мостикам каналы и огибали бассейны, пруды и озера. А у берегов под ивами и пальмами ждали лодки, внутри обитые шелком и бархатом, и чуть поодаль из золотых статуэток лилась вода. И вокруг озер и прудов высились башни для ручных голубей, бродили лани, и за ними ухаживали тысячи смотрителей.

Было у Царя сто тысяч стойл для коней, впрягаемых в колесницы, и пятьдесят тысяч колесниц, каждая из которых была куплена по шестьсот шекелей в Египте. Для конницы стойл было вчетверо меньше. Каждый день Царь и его придворные съедали сто коров пшеничной муки, тридцать откормленных волов и столько же с пастбища, сотню овец, не считая диких оленей, серн, сайгаков и дикой птицы.

А престол Царя, с которого он судил подданных, был невиданным во всех царствах: из слоновой кости, обложенной чистым золотом. И на каждой из шести ступеней к престолу восседало по сторонам по два льва, литых из чистого золота, с алмазными глазами, числом львов двенадцать.

Царь высился на золотом троне с подлокотниками из слоновой кости, и трон был украшен жемчугами и алмазами. И когда солнце заглядывало через три ряда окон в зал, где Царь принимал правителей и послов, правители и послы склоняли головы и опускали глаза, ослепленные блеском тысяч лучей, что отражали драгоценные камни.

По обе стороны трона Царя охраняли два свирепых льва. И движения брови повелителя доставало, чтоб звери разорвали дерзкого, осмелившегося быть непочтительным к мудрости его.