Предатель
Шрифт:
— Конечно. Он за веру умереть готов, а ты ему такое…
— Да, да… Он готов за свою веру умереть… Кто-то еще — за свою, совсем непохожую. А я, допустим, не готов ни за ту, ни другую, но тоже, скорее всего, умру. Согласись, что с этим надо как-то разобраться.
— Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду, что отношение к смерти важнее веры.
Артем, понятное дело, не согласился, и в конце концов никакого толку не вышло — да и какого толку ждать от подобных разговоров?..
Вздрогнул от гудка, запнулся, вскидывая взгляд.
— Ну куда прешь? — беззлобно спросил водитель «Волги», съезжавший с проспекта в переулок. — Совсем, что ли?
И покрутил пальцем, а потом
Не поленился пройтись до «Сокола» и был вознагражден: в «Маяке» обнаружилась редкая птица — селедка по рубль сорок пять; выкинули, к сожалению, в том же отделе, что и совсем неплохую атлантическую по рубль четыре, за которой моментально выстроилась длинная очередь; и хоть за рубль сорок пять почти никто не брал в силу дороговизны (он и сам решился только в видах предстоящего застолья), все равно пришлось отстоять минут сорок.
Что касается картошки, то приличной казенной уже месяца два во всем районе не водилось — одна гниль. Пробавлялись рыночной, хоть это и било по карману: магазинная одиннадцать копеек кило, а румяные тамбовцы ломили хорошо если по полтиннику. Но и с картошкой подфартило: в гастрономе у церкви появилась рыжая кубинская по тридцать пять, и никто ее особенно не брал: не расчухали еще, что тридцать пять — это вовсе не чрезмерно, поскольку из своей глазастой все равно две трети на выброс, вот и считай, что почем; а кроме того, кубинская — молодая, этого года, а своя такая же (да когда еще появится!) поначалу никакие не тридцать пять: вовсе не подступишься.
Взял сгоряча три трехкилограммовых пакета и обнаружил, что под самоуговоры о верности финансовых решений червонец почти разошелся, а между тем еще предстояло заглянуть в винный, да и за капустой шагать на рынок. А уж туда только сунься: никто никого не заставляет, да уж больно много соблазнов. Всегда одна и та же история: хвать-похвать, а сколько б ни было в кармане, все осталось в овощных рядах.
Что касается мясных (да и вообще в крытую часть торжища) Бронников отродясь не совался — там, в сени обернутых марлей свиных и бараньих туш, расслабленно свисавших с крюков, покупатель был не тот, что копейке счет ведет, не рядовой: большей частью чернявый, зимой в дубленке и шапке пирожком, летом в индийском хлопковом костюме и кепке-аэродроме; подъезжал, как правило, на лаковой «семерке», блиставшей хромированной решеткой радиатора, у прилавка привередничал, на товар показывал нехотя, мизинцем. А то еще солидные русские мужики с седыми висками, в серых костюмах, с доброй выправкой: эти грузили снедь в багажники белых «Волг». Заглянув мимоходом, непременно увидишь вдобавок к бараньим ляжкам либо пару бутылок «Столичной» с винтовой пробкой, либо вообще коробку с какими-нибудь висками — и то и другое явно из валютно-чековой «Березки». Ну и дамы с ними подобающие.
Продавец под стать: не тетка в черном зипуне (иначе эти полудраповые рязанские пальто никак не назвать), крест-накрест обмотанном шерстяным платком по груди (и еще одним — поверх мелкой, на фоне прочего, головы), весь товар которой — картоха-чугунка, морковь, лук и редька, а холеный мужик в белом, лишь кое-где маленько закровавленном халате, поигрывающий мясницким своим топором с радушной озабоченностью бескорыстного гостеприимства…
Деньги, деньги!..
С прошлого года, как более-менее пришел в себя после психушки (недели две никак не мог до конца поверить, что снова на этой стороне Луны, не оставлял страх перед возможными продолжениями, новым сроком), пошел лифтерить на вторую ставку: числилась Кирина мама, а отсиживал он. Мыльников о подмене знал, но палок в колеса не ставил. Дни скакали через один: сутки дома, сутки в подъезде. В целом
Зато и получал теперь за двоих: семьдесят да семьдесят. Чистыми выходило в итоге сто двадцать один восемьдесят; если бы оклады были шестидесятирублевыми (то есть минимальными, которые не облагаются подоходным), шло бы ему на руки сто двадцать ровно; рубль восемьдесят разницы гляделся парадоксально.
Еще Артем каждого первого исправно двадцать целковых за комнату отдает. Отдавал… теперь его целковые старшине считать.
Деньги, деньги… а вот ездят же люди на шабашки. Коровники какие-то строят… или еще рубят подлесок под линиями электропередачи. После года инженерской или НИИшной жизни такой отпуск — не самое плохое. Лучший отдых — перемена деятельности, с этим не поспоришь. Да за такую перемену потом еще и отслюнявливают… рублей шестьсот-семьсот добыть — разве не удача? Хоть бы главные дырки позатыкать, и то большое дело.
Артем тоже два года подряд ездил. Сначала черт знает куда за Тюмень — там как раз рубили поросль. На следующий год с ним Юрец увязался. Зная и ловкость его, и способность к физическому труду, и выносливость, Бронников крепко отговаривал. Юрец все же поехал. Шабашка оказалась диковинная — сплавная. Вернулся мало того что живым и здоровым, а еще и донельзя довольным: оказалось, сплав — это вовсе не на плотах по бурным рекам гуцульского разлива, а на берегу — застрявшие в паводок бревна к воде спихивать. И ребята встретились славные, и с погодой повезло, и даже денег немного привез, во что совсем уж трудно было поверить. Мало того: похвастался новым рассказиком. Никакой это, конечно, не рассказик был еще, Бронников знал, что Юрец его тыщу раз переделает, прежде чем тот обретет истинную форму (глядишь, в промежутке пьеску из него сварганит или, не приведи, господи, поэму); постепенно вырастут ветви, листья, зашумит веселая крона, — но ствол деревца виден уже сейчас.
Умирает заслуженный человек, старый коммунист. Всю жизнь он отдал партийной работе, всю жизнь исполнял чужие директивы, всю жизнь решения ЦК заменяли ему ум, честь и совесть.
То есть он честно прожил жизнь и вправе ожидать достойного ее завершения.
Однако перед самой кончиной является ему не ангел, посланник Божий, а самый настоящий черт: рыжий, смешливый, с рогами. И, приветливо помахав хвостом, садится на край одра.
— Зачем ты пришел, нечистый? — слабым голосом спрашивает умирающий.
— Как зачем? — хихикает черт. — Душу твою забрать.
— С какой стати? — противится партиец. — Я ангела жду.
— Первым прихожу я, — терпеливо разъясняет бес. — И задаю вопрос. Ответишь — оставлю в покое. Нет — пеняй на себя. Готов?
— Не знаю… — хрипит без трех минут покойник. — Зачем это?!
— Порядок таков, — сухо отвечает черт. — Не скрипи, лучше соберись как следует. Это важное испытание. Или — или. Итак, знаешь ли ты, что такое ВНСП?
Умирающий для начала теряет дар речи: он ждал чего-то важного, судьбоносного, а у него спрашивают расшифровку идиотской аббревиатуры.
— Всесоюзный… научный… совет… переводчиков?
— Это был твой первый ответ. Неправильно.
— Временные нормы… строительства переездов?
— Это был твой второй ответ, — отмечает вежливый черт. — Неправильно.
— Высшая нервная санитарная программа? — в отчаянии гадает отходящий.
— Это был твой третий ответ, — повышает голос нечистый, начиная от рогов до хвоста светиться багровым пламенем. — Неправильно!
— А как же правильно? — стонет мертвец.
— Все! На! Свете! Провокация! — ревет черт и с диким хохотом выхватывает из помертвелого тела залившуюся слезами душу…