Предатель. В горе и радости
Шрифт:
— Я не верю…
— Увы, — Гордей хмыкает. — Стоял и на полуслове упал. И все, — Гордей делает новый глоток виски.
Выходит из гостиной:
— Я буду в кабинете, Ляль.
Я медленно опускаюсь в кресло.
Мой свекр мертв?
Но… Он же на здоровье не жаловался. Был активным дядькой. И на позитиве. Называл меня Лялечкой и всегда говорил, что Гордею повезло с такой умницей-красавицей.
Телефонный разговор с подругой, которая сказала, что видела на неделе
Вячеслав Дмитриевич умер.
Скорбь и тупое недоумение стирает все из души.
В семью пришла смерть, усмехнулась обманутой жене и растворилась в воздухе ядовитыми парами беспомощности.
И сейчас она просочится через смартфон голосом Гордея в дом моей свекрови, змеей обовьет ее шею и начнет душить.
— Господи…
Я встаю на ватные ноги. Прихожу на несколько секунд в себя на лестнице, и мне чудится смех свекра. Его шутки были добрыми, пусть не всегда смешными и понятными, и он часто смеялся за других.
До меня доходит, что виски, которое распечатал Гордей, принес Вячеслав Дмитриевич со словами “ты же любишь всякую такую бурду”.
— Гордей, — шепчу я, и пытаюсь открыть дверь, но она заперта.
— Не утруждайся, Ляль, — следует мрачный и тихий ответ. — Дай мне побыть одному.
Я в полной растерянности.
Могу ли я сейчас оказать поддержку Гордею?
Он любил отца, и у него с ним были хорошие и близкие отношения. И, как жена, я должна сейчас быть рядом, чтобы разделить беду.
Но вместе с тем я обманутая жена.
— Гордей…
— Я хочу побыть один, Ляль. Оставь меня.
— Ты хочешь, чтобы с тобой была другая женщина сейчас?
Вопрос выходит одновременно циничным и отчаянным.
— Если я скажу да, то ты оставишь меня?
Глава 2. Будет нелегко
— Мам, — Лева касается моего плеча, — мам…
— Мама, — с другой стороны шепчет Яна.
— Вы уже дома, — приглаживаю волосы ладонью и опять ухожу на несколько секунд в отупение.
— Ма, — Лева заглядывает в лицо.
Я ведь до разговора с Гордеем думала над тем, как мне придется говорить о разводе, а сейчас я должна сказать о смерти любимого дедушки, который пел нашим детям колыбельные, рассказывал сказки, брал на рыбалку и играл в прятки.
И все это не отменяет измен Гордея, который заперся в кабинете.
Смерть любимого деда и развод? А не многовато ли потрясений для нашей семьи? Для наших детей?
— Папа дома, да? — спрашивает Лева и встает на ноги.
Я хватаю его за руку и поднимаю взгляд.
— Да… Дома… — выдыхаю я. — Дома.
— Что случилось?
Вздрагиваю, когда
— Мам, — сипит Яна. — Вы с папой поссорились?
Как сказать четырнадцатилетнему мальчику и двенадцатилетней девочке о смерти близкого человека?
И тут никак не поможет пример с хомяком, которого родители обычно заводят, чтобы познакомить детей со смертью.
Фигня это все.
— Папа в кабинете, да? — Лева медленно вытягивает руку из моего вспотевшего захвата.
— Он заперся там.
— Почему?
Мне кажется, что я сейчас сама грохнусь с сердечным приступом под ноги сыну.
— Дедушка…
Лева хмурится сильнее.
— Дедушка Слава… умер, — едва слышно отвечаю я.
Молчание.
Молчание, в котором останавливается время, потому что мозг отказывается воспринимать реальность.
Но эту поистине гробовую тишину нарушают тяжелые шаги по лестнице.
— Пап, — Лева оглядывается, а Яна в жмется ко мне испуганной мышкой.
Гордей заходит в гостиную. Он снял пиджак, галстук и расстегнул верхние пуговицы рубашки. На щеках — красные пятна опьянения.
— Дедушка умер.
Его взгляд не фокусируется, и он смотрит будто сквозь нас мутным взглядом.
— Па… — шепчет Лева и делает шаг.
Он сглатывает и решительно подходит к Гордею.
— Иди сюда, — хрипит Гордей и рывком привлекает к себе нашего сына.
Прижимает к себе, тяжело выдыхает, и Лева вздрагивает. А когда всхлипывает, то и Яна не выдерживает.
В слезах кидается к ним.
А я за всем этим просто наблюдаю, и не знаю, какая роль должна быть сейчас мне отведена.
Я понимаю, что сейчас нужна детям, ведь им надо пережить горе, но между мной и Гордеем — его измены и слова о разводе.
Я должна сейчас встать и разделить объятия, которые закроют детей от беды. Это сейчас куда важнее измен и моей женской растерянности.
Я встаю, подхожу и обнимаю Леву и Яну, которые уже ревут в грудь Гордея, а у него глаза как были пустыми, так и остались.
— Мы должны поехать к маме, — глухо говорит он. — Ее нельзя оставлять одну.
— Да, конечно… — тихо отзываюсь я, не особо осознавая свои ответы. — Да…
Наши взгляды пересекаются, и в глазах Гордея я вижу черную тоску, которая растеклась в нем бездной.
— Тебе придется сесть за руль.
Яна в слезах разворачивается ко мне и вжимается заплаканным лицом в мою грудь. Я ее обнимаю слабыми руками, продолжая всматриваться в глаза мужа.
И в горе, и в радости, да?
— Почему? — Яна всхлипывает, и ее плечи ее дрожат. — Почему? Дедушка…