ПРЕДАТЕЛЬ ПАМЯТИ
Шрифт:
Подъезжая к салону, она увидела, что перед входом нервно расхаживает чернокожий коп. Он то и дело поглядывал на часы и пытался рассмотреть хоть что-нибудь сквозь металлические жалюзи, которые Ясмин опускала каждый раз, когда покидала салон. Вот он еще раз посмотрел на часы, достал из кожаного чехла на ремне пейджер, постучал по нему пальцем.
Ясмин остановила свою «фиесту» перед салоном. Не успела она открыть дверь и поставить на асфальт ногу, как детектив подлетел к ней.
— Это что, шутка такая? — возмущенно произнес он. — Вы думаете, что следствие
— Ты же сказал, что не знаешь, когда… — Ясмин заставила себя остановиться. Почему она должна оправдываться? — Я ездила на вызов к клиентам. Ты поможешь мне разгрузить машину или так и будешь крыть меня?
Слишком поздно осознав двусмысленность своих слов, она выставила подбородок вперед и с вызовом посмотрела в глаза Нкате. Нет, она не позволит ему насладиться ее смущением. А к его возможным шуточкам она готова. Ну, что он выдаст? «Эй, малышка, дай мне только шанс, и я покрою тебя на все сто»?
Но он не сказал ничего такого. Он вообще ничего не сказал, а молча пошел к багажнику «фиесты» и стал дожидаться, когда она подойдет и откроет крышку.
Ясмин так и сделала. Сунув ему в руки коробку со своими припасами, она пристроила сверху еще и чемоданчик с лосьонами. Затем захлопнула багажник и подошла к двери салона. Там Ясмин отомкнула металлическую роллету и рывком дернула ее вверх, помогая себе плечом. Механизм жалюзи часто застревал примерно на полпути, и приходилось помогать ему.
— Погодите-ка, — сказал коп и положил свою ношу на тротуар.
Прежде чем она успела остановить его, по обе стороны от нее на роллету опустились две руки — широкие, черные, с бледными овалами аккуратно подстриженных ногтей. Ясмин нажимала плечом, а он тянул вверх, и с протяжным скрежетом металла о металл полотно защитной двери поддалось. Стоя у нее за спиной, слишком близко к ней, гораздо ближе, чем в этом была необходимость, коп сказал:
— Этим нужно заняться. Скоро она вообще перестанет открываться, если ничего не делать.
— Как-нибудь сама разберусь, — буркнула Ясмин и подхватила чемоданчик с косметикой, потому что, во-первых, она хотела чем-нибудь занять себя и, во-вторых, хотела, чтобы он знал: она и без него сумеет справиться со своими вещами, дверью и салоном вообще.
Но когда они оба очутились внутри, все повторилось. Он заполнил собой все пространство и словно сделал его своим. Это вызвало у Ясмин новый прилив раздражения, и особенно сильно ее раздражало то, что сам он не делал ничего, чтобы как-то устрашить ее или, по крайней мере, внушить ей робость. Он просто поставил картонную коробку на прилавок и мрачно произнес:
— Я потратил почти час, ожидая вас, миссис Эдвардс. Надеюсь, теперь, когда вы наконец приехали, я буду вознагражден за потерянное время.
— Ты ничего не получишь…
Ясмин развернулась от прилавка, где раскладывала по местам свои материалы и запасы. Ее реакция была голым рефлексом, как у тех русских собак на звонок.
«Ну, не изображай из себя мисс Ледышку, Яс. Девушка с таким телом, как у тебя, не должна
Она хотела крикнуть легавому в лицо, что он ничего не получит от нее. Никаких поцелуев у дальней стенки, никаких тисканий за коленки под обеденным столом, никаких поднятых блузок и спущенных брюк и никаких рук, раздвигающих негнущиеся ноги. «Ну же, Яс. Не надо противиться».
Ясмин почувствовала, что ее лицо застыло неподвижной маской. Коп наблюдал за ней. Она видела, как его взгляд остановился на ее губах, затем поднялся к ее носу. Она навсегда была отмечена тем, что считалось любовью мужчины, и он умел читать эти метки, а она никогда не сможет забыть об этом.
— Миссис Эдвардс, — сказал он, и звук собственного имени резанул ей слух.
Ну зачем она оставила фамилию Роджера? Раньше она говорила себе, что сделала это ради Дэниела, думая, что мать и сын должны быть связаны хотя бы именем, если ничем другим. Но теперь ей показалось, что она сделала это в наказание самой себе, не столько в качестве постоянного напоминания о том, что она убила своего мужа, сколько в качестве пожизненной епитимьи за то, что вообще сошлась с ним.
Да, она любила его. Но довольно скоро узнала, что любовь ничего не дает. И все-таки этот урок не был усвоен. Потому что она полюбила снова, и к чему это привело? Это привело к встрече с копом, который на этот раз видит все ту же убийцу, но труп будет совершенно иного рода.
— Вы хотели что-то сказать мне.
Констебль Уинстон Нката опустил руку в карман пиджака, который сидел на нем как влитой, и вытащил кожаную записную книжку, ту самую, куда он записывал предыдущие их беседы, и к обложке был прикреплен тот же карандаш с выдвигающимся стержнем.
При виде записной книжки и карандаша Ясмин подумала о том, сколько лжи уже записано с их помощью и как плохо она будет выглядеть, если решится сказать все начистоту. Мысли ее не остановились на этом, а пошли дальше: как странно, что люди, посмотрев на человека в первый раз, по его лицу, речи, по его поведению составляют о нем какое-то мнение, а потом изо всех сил держатся за это мнение, даже если все свидетельства доказывают обратное. И почему так происходит? Потому что люди очень хотят верить.
Ясмин сказала:
— Ее не было дома. Мы не смотрели телевизор. Ее с нами не было.
Она видела, как грудная клетка детектива медленно опала, словно он задерживал дыхание с момента своего прибытия, поставив все на то, что Ясмин Эдвардс позвонила ему на пейджер с единственной целью — предать свою подругу.
— Где она была? — спросил он. — Она вам сказала, миссис Эдвардс? Во сколько она вернулась домой?
— В двенадцать часов сорок одну минуту.
Детектив кивнул. Он старательно записал все в записную книжку, пытаясь сохранять хладнокровный вид, но Ясмин отлично представляла, что происходит в его голове. Он складывал и вычитал. Он сравнивал полученные цифры с Катиной ложью. А в самой глубине своего мозга он радовался тому, что его ставка не просто принесла выигрыш. Он сорвал банк.