Праздник
Шрифт:
– Онанировать надо, - посоветовал Петька.
– Или к блядям почаще ходить. Будь я командиром, специально бы день назначил.
Окурок оказался коротким, и Лешка обжег губы.
– Здоровому мужику без бабы нельзя. Это я тебе как врач говорю.
У петькиных ног на полу лежал какой-то сверток, и Лешка бросил туда окурок.
– Во, падлы!
– толкнул ногой сверток Петька.
– Свои же сожрали!
– Кто свои?
– не понял Лешка.
– Крысы крысу! Через трубу в умывальнике хотела вылезти.
Не вышло - по величине застряла. Живьем весь хребет обглодали. Он брезгливо, носком
– Ведь ее же мясом отравятся. А все потому, что тупые. Ни хрена не смыслят.
Валерка лежал, свернувшись в калач, с пузырьками пота на лбу, и мелко дрожал. Борька отдал ему свое одеяло, но Валерка все равно продолжал дрожать.
– Совет-то подействовал, - заворачивая портянку, прыгал на одной ноге Генка.
А Сундук уже носился по роте, срывал одеяла и матерился, так что стены дрожали:
– Подъем! Мать вашу!... Подъем!
Он забежал в проход, где лежал Валерка, но, столкнувшись с Борькой, одеяла трогать не стал.
– А ты чего тут болтаешься?!
– налетел он на Фильку-студента.
– Все уж в строю!
– и ринулся дальше.
– Да вот, книгу ищу, - как всегда с опозданием начал оправдываться Филька.
– В тумбочку положил. Второй том "Карамазовых"...
– и видя, что старшина его бросил, пристально посмотрел на Лешку.
– Случайно не видел?
– Нет, - отмахнулся Лешка.
– И кому нужно? Ведь второй... С середины читать?...
– И с начала не будут, - поправил бинты на ухе Майкл.
– Так зачем же тогда?
– А так просто.
– До санчасти дойдешь?
– подсел Лешка к Валерке.
– Попробую, - клацнул зубами Валерка.
А перед завтраком заявился Женька Желтков. Пуговицы блестят, бляха на ремне самоварным золотом отливает. Грудь колесом, из-под шапки чупрын торчит. Волосы ему разрешали носить длиннее, чем прочим, и Женька этим гордился. И тем, что шапка у него не как у других, не из дерюжки какой-нибудь, а меховая, офицерская. И сапоги не кирзовые - яловые, какие только старшинам и сверхсрочникам выдают. Да и весь он: каждый сустав играет, глаза туда-сюда зыркают - "Ефрейтор Желтков по вашему приказанию явился!", "Так точно, товарищ майор!", "Будет выполнено!" - и каблуками хлоп-хлоп, и так звонко, так счастливо, будто ничего лучшего па свете и нету. Замполит или Батя прямо до слез дуреют, на всю эту женькину браваду глядя. Таких, как Женька, на плакатах рисуют - "Служи по Уставу - завоюешь честь и славу!", - на доску почета вешают, ну и, конечно, при штабе держат.
Меж делом Женька рассказал, что в отпуск его отпускают:
– ...и вот как приеду домой, Нюрку на сеновале пристрою...
– и дальше со всеми подробностями.
Только Лешка не слушал. У Желтка все истории про одно и то же. Это его мечта. Образ идеального завтра. Когда вся деревня, задрав подолы, встречать его выбежит. И как все идеальное, хоть и в женькином понимании, несусветная чушь. Никогда и никуда он не вернется. В отпуск, может, и съездит. А чтобы насовсем с армией распрощаться?! Да в деревне, небось, работать надо. А Женьку при одном слове "работа" блевать сразу тянет. Нет, он сверхсрочно останется. Все старшины в части такие. Если можно лихо честь отдавать - и за это благами пользоваться: тряпье со
Но пришел Желток не затем, чтобы про Нюрку рассказывать. Начальство большое из Архангельска прибыло, чуть ли ни сам командир округа. Ну и, как водится, сотня приказов: чтобы в казарме чистоту навели, сапоги чтоб надраили и по части без дела не шлялись. Политзанятия сегодня урежут - так чтоб не опаздывали, и в восемь ноль-ноль на рабочих местах были.
Сразу после завтрака роты согнали в клуб. Замполит взгромоздился на сцену и бегом по Европам:
– ...ударным трудом и высокой сознательностью в братской семье всех советских народов...
Минут в пятнадцать он уложился, и командиры уже к дверям пробираться стали, как Адамчик Ланг поднял руку.
– Что же тебе непонятно?
– торопливо складывая бумажки, спросил замполит.
– А про семью и сознательность, товарищ майор. Ленин в пятнадцатом томе что пишет? Что мы не с-под палки, с разумения трудиться должны. Что рабовладение еще вон когда отменили. Не оправдало себя потому что. И нынче другую формацию учредили...
– Ну, верно, ну, верно, - закивал замполит.
– А старшина говорит, что срать он на наше сознанье хотел. Потому как всему голова. Прикажет говно, скажем, жрать - и ни один не отвертится.
– Да при чем же здесь Ленин?
– А неувязочка, товарищ майор. За других не скажу, но я вот, лично, это самое говно через сознательность жрать не стану.
– Ну и примеры у тебя, Ланг!
– Могу покрасивше. У меня вот в военном билете*****, что я - немец, записано. Так я что тут подумал: если снова воина - меня на передовую или опять в тыл загонят?
– В Красной Армии нету различий!
– Это уж слышали, - махнул Ланг.
– А потом в казахские степи турнули. А ведь у Ленина в том же пятнадцатом томе: что всяк народ место, язык и культуру - все свое иметь должен.
– Это ошибка была!
– Ошибка?
– Адам ребят оглядел.
– Ленин, что ли, ошибся?
– У Ленина нету ошибок!
– рожа у замполита пятнами, как шкура жирафа, пошла.
– Другой!... Другие напутали!
– А кто же исправит?
– Надо будет - исправим!
– трахнул кулаком по трибуне майор.
Но Адамчик не сел. И тогда Аубекеров вмешался:
– Рядовой Ланг! На работу пора!
– Да в том-то и дело, - повернулся Адам.
– Понять я хочу: ежели сознание мое не созрело - чего я тогда на работу пойду?
– А вот на губу загремишь - и дозреешь!
– хихикнул Борька.
– А ты, жид, молчи!
– рявкнул кто-то из задних рядов - и Борьке будто шило воткнули:
– Кто сказал "жид"?! А ну, кто сказал? Никто, конечно, не откликнулся. Только с мест подниматься стали.