Правый пеленг
Шрифт:
– Послушаешь вас, так все у вас асы, а потеряли треть экипажей, – недовольно пророкотал генерал. – Ладно, прилечу – сам разберусь.
И вот прилетел. Меньшиков встретил его на аэродроме и на своей изрядно поношенной эмке повез в штаб полка. Генерал сидел молча, насупив свои широкие брови, отчего на лбу прорезались две глубокие морщины. Такое настроение командира корпуса не предвещало ничего хорошего, и Меньшиков не решался начать первым разговор, хотя очень хотелось узнать, какие потери в других полках и каково положение на фронтах.
Машина остановилась. Генерал вышел из кабины,
Тулинов чиркнул спичкой, прикурил и, глубоко затянувшись, словно вздохнул о чем-то. Спросил, не поднимая головы:
– Почему такие большие потери?
Меньшиков ждал именно этого вопроса, но ответил не сразу. Почему? Он задал этот же вопрос себе, когда узнал, что из его группы не вернулось шесть экипажей. И когда уговаривал женщин разойтись по домам, уверяя, что их мужья еще вернутся, знал: нет, не вернутся, и ломал голову, почему огонь наших скорострельных пулеметов, считавшихся первоклассным оружием, столь малоэффективен. А когда Тулинов выразил недовольство по телефону – «потеряли треть экипажей», – голова и вовсе пошла кругом. Почему? Этот вопрос угнетал его, не давал покоя. Очень хотелось спать, и он не поехал с аэродрома, а зашел в землянку, сооруженную возле КДП, ткнулся на нарах в пахучую, скошенную накануне траву, еще волглую, источавшую все запахи земли, неба и солнца. Задремал он сразу, именно задремал, а не заснул, потому что вопрос о причинах больших потерь продолжал мучить его. Поначалу он искал ответ в своих действиях: где и какую он допустил ошибку? – но, когда вернулась вторая эскадрилья без семи экипажей, он понял: дело не в нем.
– Немцы оказались сильнее, чем мы предполагали, – ответил он генералу.
– Сильнее? – Генерал поднял голову, и его широкие брови круто изогнулись, выражая недоумение. – Или лучше подготовлены?
– Мы подготовлены не хуже, – возразил Меньшиков. – Но скорость «мессершмиттов» пятьсот семьдесят километров, почти вдвое выше наших «илов», и у них двадцатимиллиметровые пушки…
– А скорострельность разве не играет роли?
– Играет. Но немцы открывают огонь с шестисот-пятисот метров. Для ШКАСа такая дальность неэффективна. И нужен второй стрелок: задняя нижняя сфера у нас практически не защищена.
Генерал о чем-то подумал, взглянул на часы:
– Во сколько у вас построение?
– В двадцать ноль-ноль, после ужина.
– Хорошо, вот тогда и поговорим со всеми, послушаем мнение других. А где ваши особо отличившиеся, которыми особый отдел заинтересовался?
– Туманов и Гордецкий?
– Да, они самые.
– Отдыхали. Сейчас должны в столовую прийти.
– Вызовите их сюда.
Пока посыльный бегал за летчиками, Меньшиков докладывал Тулинову о результатах бомбометания, о том, что видел на пути к цели и на обратном маршруте. Они перешли в кабинет комполка, и Тулинов, расстелив на столе карту, отмечал на ней место встречи с истребителями, расположение зенитной артиллерии, кораблей в море. Генерал несколько отошел и, когда Туманов и Гордецкий доложили, что явились по его приказанию, даже протянул им руку и предложил сесть.
– Вдвоем
Меньшиков заметил, как замкнулся Туманов, плотно сжал губы, видно, не желая отвечать на вопрос ни при каких обстоятельствах. Гордецкий же, наоборот, оживился, озорно блеснул темно-карими глазами и тут же выпалил:
– Так точно, товарищ генерал, вдвоем.
– Куда? – Откровенность лейтенанта не смягчила Тулинова, голос его зазвучал жестче, суровее. – Только честно, как на духу.
– Само собой, – не смутился Гордецкий. – К девушке. Она просила нас прийти еще днем, но мы не смогли. Пошли ночью, когда узнали, что вылет откладывается.
– А приказ командира?
– Так мы ж на несколько минут. И девушка просила… по очень важному вопросу посоветоваться…
– Сразу с обоими?
– Мы ее друзья. Вопрос действительно оказался важным: девушка решила уйти на фронт. Правда, об этом она сказала нам сегодня – ночью мы ее не нашли.
– Сколько вы отсутствовали?
– Минут тридцать. Нас в городок полуторка подбросила, что ужин привозила.
– А вы хорошо знаете свою девушку?
Туманов еще ниже опустил голову, Гордецкий и на этот вопрос ответил с прежней уверенностью:
– Так точно, товарищ генерал, хорошо. Она сирота, работает в колхозе. Вот на фронт добровольно решила уйти. Разве это не характеризует ее?
Генерал глянул в глаза Меньшикова, словно спрашивая у него ответа, согласно кивнул:
– Характеризует. А где ее родители?
– Мать умерла не так давно, а с отцом какое-то несчастье случилось. Мы о нем никогда разговор не заводим.
– Значит, на фронт решила… – в задумчивости повторил генерал, и лицо Гордецкого засияло.
– Товарищ генерал! – горячо заговорил лейтенант. – Возьмите ее к нам в полк, хоть воздушным стрелком, хоть мотористом, хоть еще кем-нибудь. Она толковая девушка, десять классов окончила, быстро войдет в курс дела. Ведь нам так нужны сейчас люди…
– Вы ее любите? – Генерал повеселел, лукаво прищурил глаза.
– Очень любим! И ручаемся за нее!
– Ну, коли ручаетесь… Оба любите?
– Так точно, оба.
– А не боитесь поссориться?
– Не боимся, товарищ генерал. Да и не о личном счастье время думать. Так что распорядитесь, товарищ генерал, чтобы ее зачислили в наш полк.
– Постараюсь помочь вам в этом вопросе. А что касается вашей самовольной отлучки… – Генерал повернулся к Меньшикову. – Накажите их, Федор Иванович, своей властью. Повторится нечто подобное – под трибунал. Ясно?
– Так точно! – подскочили лейтенанты со своих стульев.
На аэродром Меньшиков приехал с четко сложившимся планом разбора боевого вылета и конкретными рекомендациями на предстоящие полеты. В землянке, где он намеревался собрать летный состав, было сыро и сумрачно, на Меньшикова дохнуло каким-то могильным запахом – землей со свежими стругаными досками (землянку вырыли два дня назад), и он поспешил наверх, отгоняя вернувшиеся было мысли о погибших. Нет, разбор следует проводить под открытым небом.