Право на скелет
Шрифт:
– Как называется эта река?
– Это великая русская река Алатырь! – пафосно сказал Гюнтер.– Хотя большая ее часть на самом деле протекает по Мордовии.
– Тут была плотина?
– Бери выше: гидроэлектростанция. И мельница. Но это было давно… А сейчас в омутах живут гигантские щуки и сомы. Однажды, когда мы с братом рыбачили, они перевернули нашу лодку.
Неожиданно он остановил машину посреди дороги, выбежал и, как был, в рубашке и джинсах, сиганул с небольшого обрывчика в воду. Вынырнув, стал плавать и нырять, совсем как дельфинчик. Аня невольно залюбовалась.
– Ты
– У нас все хорошо плавают… Алатырь обязывает. Иди ко мне? – позвал он.
– Нет, простите, я забыла свои парадные лифчик и семейки дома! – фыркнула Аня, вспомнив «купальные костюмы» местных.
– Ах да, простите, сударыня, и я забыл, что вы городская цаца, – раскланялся в воде Гюнтер. Аня вышла из машины и встала над обрывчиком.
– Мое платье, к счастью, стоит слишком дорого, чтобы я портила его Вашей грязной водой, Гюнтер! – парировала Аня.
Гюнтер подплыл поближе и встал напротив нее. Вода была ему по подбородок.
– Тогда позвольте мне взять эту обязанность на себя, сударыня, – и он плесканул на ее платье ледяной водой. Аня взвизгнула.
– Ну всё, я раздавлю тебя, презренный раб! – крикнула она и хотела вдавить его голову в воду босой ногой.
Он увернулся, и Аня с визгом занырнула в воду с головой. Ледяная вода обожгла ее тело тысячей иголок! Аня захлебнулась, вынырнула и с ужасом поняла, что не чувствует под собой дна! В панике начала бултыхать руками по воде и уцепилась за единственное твердое, что под них попалось, – плечо Гюнтера. Ничего не соображая от страха и холода, подтянулась поближе и залезла на него как обезьянка – с руками и ногами, трясясь от холода и страха и инстинктивно прижавшись к нему всем телом – какой он тепленький… тепленький…
– Спокойно! Я держу тебя, – тихо сказал Гюнтер. Он действительно крепко прижал ее к себе, и Аня увидела перед собой его голубые глаза. Ей стало жутковато – он глядел на нее взглядом голодного волка. Она сразу пришла в себя и замерла: «Боже, что я делаю – вишу полуголая на шее у мужика, даже имени которого я не знаю… Но какой же он притягательный…» Избыток эмоций перехватывал дыхание, оглушал. Гюнтер брал власть над ней одним своим волчьим взглядом, и хотелось ему подчиняться…
«Нет, я не могу! Это всё неправильно!» – Аня преодолела себя и отодвинулась от него подальше.
– Извини. – Тихо сказала она. – Я не хотела…
И, сама не поняв, чего же именно она «не хотела», оттолкнулась от Гюнтера и по-собачьи поплыла к берегу. Когда она выходила из воды, новая волна стыдливости и вместе с тем ощущения собственной соблазнительности охватила ее: ее дорогое платье облепило всё тело, выставляя напоказ всё, что можно и чего нельзя… Она быстро посеменила в машину. Гюнтер молча стоял в воде и смотрел ей вслед. Простояв так еще пару минут и о чем – то размышляя, он, наконец, вышел и они поехали дальше, делая вид, что ничего не случилось, и Аня только искоса бросала взгляд на его широкую грудь в облепившей ее мокрой рубашке.
– Вчера в тебе убралось столько еды, что ты напомнила мне стишок про Робина-Бобина… – говорил Гюнтер, чистя картошку огромным ножом. Они разместились
– Это я только здесь, в деревне, столько ем… Не понимаю, зачем хранить столько старья?
– Значит, эти вещи были ей дороги…
Писем было много, а отправителей мало – в основном они повторялись: Анина бабушка; родственница из Нижнего; письма самой бабы Шуры – очевидно, их кто-то вернул; какой-то мужик со смешным именем Лукьян.
– Смешно: – заметила Аня – Лукьян из Лукоянова… Одни лУки какие-то… Будто другой еды не было, чтоб в честь нее назвать людей и населенный пункт. А у нас одни Анны. Что у людей с фантазией?
Потом посмотрела фотографии. В основном, это были черно-белые, советские старые «карточки» с неизвестными Ане людьми. Смотреть их было не интересно – она даже не знала, кто из этих людей баба Шура, кто баба Нюся, а кто пятиюродная тетушка. На одной фотографии вообще были изображены чьи-то похороны.
– Ну капец фотография…– удивилась Аня. – Никогда не понимала, зачем такие фотографии делать… Кому в радость? Ладно хоть трупак крупным планом не сфоткали… – она убрала фотографии подальше и вернулась к разбору писем. – Надо разобраться с иерархией старушек. Моя прабабка – Анна Матвеевна. У нее две дочери – покойная Шура и моя бабушка. У Шуры детей нет, у моей бабушки единственная внучка – это я. – В руки ей попал пожелтевший конвертик, которые особенно просила передать баба Шура. «Моей внучке Анне на день ее 20-летия. От Анны Матвеевны». И дата. – И вот, значит, моя прабабка пишет письмо какой-то «левой» внучке, которой никогда не существовало, по имени Анна. Интересно, а если бы меня звали Ефросинья, то письмо бы мне отдали? Или его бы никто никогда не получил?
– Я сварил тебе настоящий деревенский борщ, чтобы ты, наконец, наелась, – не обращая внимания на ее размышления, Гюнтер торжествующе поставил на стол огромную кастрюлю. – Моя бабушка всегда говорила: кушай супчик – и будешь толстый и красивый.
– На мясном бульоне?
– Конечно. Куча мяса. Давай ешь!
– Прости, но я не ем трупную вытяжку даже в порядке исключения, – в задумчивости сказала Аня, не заметив, что Гюнтер немного расстроился.
– Ну и чем мне тебя тогда кормить?
– Ну… я бы, конечно, съела вареной фасоли и спаржи.
– Боюсь, вареной фасоли и спаржи в местном магазине не водится. Могу предложить картошку с салатом из помидоры и огурцов.
– Давай… Моя прабабка Анна умерла, наверное, лет 50 назад, я не знаю. И письмо, судя по дате, написано примерно тогда же.
Конверт был распечатан. Видимо, кто-то прочитал его раньше Ани. Может быть, сама баба Шура? Но почему она не передала его по назначению? Тоже не знала никакой внучки Анны и решила разобраться? Возможно, ее мать дала это письмо ей перед смертью? Или она сама его нашла, разбирая архивы. В любом случае, при чем здесь сама Аня и зачем этот конверт особенным образом просили передать ей?