Правитель империи
Шрифт:
— Ты уверен, что это бродячий проповедник Иисус? — допытывался Га-верд.
— Пусть мне отрежут язык и выколют глаза, если это не он, — горячился соглядатай. Так мы довольно долго топтались у моего дома, пока Га-верд не сказал: „Ведите его прямо в Синедрион“.
Идти было недолго, но на полпути нас настигла буря. Сначала песок заскрипел на зубах. Потом он стал застилать глаза, забиваться в уши. Завыл, застенал ветер. темнота стала вовсе непроглядной. Мы остановились, прижавшись к высокой глиняной стене. Я молился, чтобы брат благополучно выбрался из города, миновав стражу
Синедрион собрался, как обычно, в храме. Римляне передали меня храмовой страже и заспешили в свои казармы. В главном зале дергалось пламя семи светильников. Во второй его половине, прямо в центре против входа, сидел первосвященник. По правую и левую руку от него расположились старшие и младшие члены Синедриона.
— Кто может опознать в этом человеке бродячего проповедника Иисуса, называющего себя сыном божиим? — громко спросил первосвященник.
— Это он, — ответили все, кто находился в зале. Лишь один Га-верд сказал: „Мне кажется, взгляд у того должен был бы быть чуть-чуть посмиреннее и одежда поплоше“.
Из-а колонны выскользнул безносый, согнулся чуть не до пола, подвывая крикнул:
— Это он, он! Я слежу за ним четыре месяца…
— уберите вон этого… из тайной стражи, — поморщился первосвященник. два юных служителя тотчас поволокли безносого к выходу.
— Пусть его опознает Иуда, — предложил Га-верд. Все согласно закивали. пересекая зал, быстрым шагом ко мне направился довольно высокий юноша. Черные густые волосы, бледное, чистое лицо, тревожно-радостные, широко раскрытые глаза.
— Учитель, — воскликнул он, обнимая меня, и прошептал на ухо: „Я знаю, что ты не Иисус“. — Это он, — твердо сказал он, повернувшись к членам Синедриона. И поцеловал меня в лоб.
— Хорошо, — отметил, словно про себя, первосвященник. И уже громче приказал: — Дайте ему его деньги. Он их честно заработал.
Один из младших членов подошел к Иуде и вручил ему кожаный кошель. Иуда раскрыл его и стал считать серебряные монеты. Все терпеливо ждали.
— Тридцать! — радостно объявил он наконец.
— Ты свободен, — объявил ему первосвященник.
— Я ухожу, — сказал Иуда. — Ты вряд ли сейчас простишь меня, Иисус. Но я поступал, как велит мне совесть, и ты поймешь меня очень скоро.
— Очень скоро, — зловеще усмехнулся Га-верд.
— Берегись! — крикнул я ему на прощанье. — Если пьяные солдаты узнают про твои деньги, тебе несдобровать!
Он молча поклонился мне и исчез.
— Итак, бродячий проповедник, ответь, правда ли, что ты призывал людей Иерусалима выступать против всех, у кого было хоть немного больше того, что им самим было необходимо для существования? — бесстрастно начал допрос первосвященник.
— Да, — гордо
— Он твердит, что у всех всего — вы только вдумайтесь: у всех всего! — должно быть поровну, — сказал кто-то с издевкой.
— Разве это не естественно? — удивился я. Мне легко было вести этот разговор, я был не просто хорошо знаком с проповедями брата, я был его верным и преданным учеником.
— Не убий, — продолжал допрос седой, важный старик, даже злейшего врага своего?
— Убийство порождает убийство, — твердо сказал я. — Любовь порождает любовь.
— „Не возжелай жену ближнего“, — залился внезапно хохотом Га-верд. Это еще почему? Если она тайная блудница, пусть блудит и наяву. Для таких у нас древний, преотличнейший закон — забивать их камнями до смерти. Хорошо и то, что муж от такой быстрее избавится.
— Женщина во всем равна с мужчиной, — я сказал это так, чтобы слышали все в зале. — раз грешат двое, значит оба грешники.
Наступило молчание, которое не предвещало ничего хорошего. Наконец, словно очнувшись от забытья, члены Синедриона заговорили все разом. Они старались перекричать друг друга, размахивали руками, бросали в мою сторону злые взгляды. Встал и протянул кисть, сжатую в кулак над головою, первосвященник, и постепенно успокоились даже самые ретивые и горластые.
— Я согласен с мнением большинства, — сказал он, и в голосе его послышалась угроза. — Эй, стража, ну-ка, устройте этому бродяге проверку, в своем ли он уме. Да поживее.
Двое юношей подхватили меня под руки, и мы оказались на внутреннем дворике. Воздух был чист и прохладен. Над моей головой колыхались звезды. От свежего воздуха я, должно быть, потерял сознание. Когда же я пришел в себя, звезды плыли под моими ногами. „Схожу с ума“, — подумал было я, но, увидев рядом с собой человека в черной маске, стоявшего на земле, понял, что меня подвесили за ноги. „Говори, не имеющий стыда, весело произнес он и щелкнул бичом так, что я почувствовал сорван клок кожи с правой лопатки, есть ли кто-нибудь в этой жизни, кто главнее тебя?“. „Все, — поспешил заверить его я, видя, что он готовится еще раз привести в действие свой ужасный бич. — Все главнее меня“. „И я — палач?“. „Да, и ты“. Очевидно, мой ответ был недостаточно быстр. Бич метнулся, как огромная черная змея, и на сей раз его укус пришелся в живот. „Ты хорошо говоришь, — похвалил меня палач. — Надеюсь, ты справишься и с третьим вопросом. Ну, а кто, по-твоему, самый главный человек на свете?“. „Кесарь Рима!“ — мгновенно выкрикнул я. „Не очень-то большой фантазией отличаются твои вопросы, Кровавая Маска“, — несмотря на боль, успел все же подумать я. „Ведите его назад“, — палач кивнул скучавшим стражам на меня, с явной досадой, бросая бич на пол дворика.
— Скажите: этот „сын божий“ вполне в своем уме. Вполне ха-ха-ха-ха-ха! — пригоден к насильственной смерти по людскому приговору. Ха-ха — „божий сын“!
Стражи вновь доставили меня в главный зал. Впрочем, теперь без их помощи я сам туда и не дошел бы. Наверное, я потерял много крови — перед глазами все кружилось, и ноги дрожали. В гробовой тишине громом обрушились слова первосвященника:
— Почему ты пришел к мысли, что ты сын божий?