Правитель империи
Шрифт:
Боже, как я ненавидела этого человека. И как я была бессильна. Я трепетала при одном виде его. И он знал, что я его ненавижу. И плевал на это. Три месяца я была его рабыней. И каждый день придумывала все новые и новые способы, как его извести Расспрашивала девочек на курсах о ядах и особо сильных наркотиках. Однако после двух-трех попыток я вынуждена была прекратить свои расспросы. На меня стали коситься, меня избегали.
Я даже зашла в маленький оружейный магазинчик где-то на окраине и приценилась к дамскому пистолету. Вроде бы он мне нужен для самозащиты. Великий Боже, я ведь всерьез думала взять на душу самый большой грех лишить другого человека жизни. Да только есть Бог на свете! И он услышал мой плач и
В один воистину прекрасный день пришло сообщение, что он погиб в авиационной катастрофе, возвращаясь домой из Токио.
На курсах все ходили в трауре: и все, все до единой девушки ликовали. Я знаю, это — грех. Но большего греха, чем желание убить ближнего, я за собой не ведаю. Ах, ну разве бы у меня поднялась рука даже на это чудовище, даже на Франца Чарнитцке? Где уж там, я слабый человек. Может и хорошо, что я его не убила. Плохо и грешно, что появилась сама мысль об убийстве. Ибо желать свершить грех уже есть тяжелый грех. Спаси меня и помилуй, Господи.
Отец мой, я рассказала о себе все. Молю — отпустите мне мои тяжкие грехи. Я хочу, чтобы душа моя была чистой и безгрешной. Я же готовлюсь принести в этот мир новую жизнь и хочу быть сама столь же безвинной, как и мой будущий младенец…
Уповаю на господа нашего Иисуса Христа. Знаю, верю — все в его воле.
Глава 4
Видения Дайлинга
Комната, в которой главный врач клиники «Тихие розы» принимал мистера и миссис Парсел, была большой и нарядной.
Воздух, тишина, свет — всего этого было здесь в изобилии. Мебель была европейского стиля, конца прошлого столетия. Однако она не давила гаргантюанские размеры скрадывала светленькая, легкомысленных рисунков обивка. Ею были покрыты и стены, и потолок. Окно отделяло от комнаты мелкая, металлическая сетка золотистого цвета. Пепельницы были намертво прикреплены к столам, столы и кресла — к полу. Джерри провел туфлями по пушистому белому ковру, подумал: «Здесь он, наверно, проводит первый осмотр будущих пациентов». Рейчел тоскливо поежилась, достала из сумочки сигареты. Главный врач галантно щелкнул зажигалкой: «Миссис Парсел». «Благодарю», Рейчел подумала о том, куда девается вся галантность этого еще не старого и такого благообразного внешне джентльмена, когда он избивает своих пациентов. О частых случаях жестокости, даже садизма (правда, больше в муниципальных клиниках, но и в частных тоже) писалось и говорилось много и пространно. Сквозь легкое облачко дыма Рейчел еще раз взглянула на седоволосого румяного эскулапа. Он добродушно улыбался. Впрочем, вздохнула Рейчел, для этого имеется батальон санитаров.
«Джерри убежден, что человечество жило, живет и выживет лишь благодаря звериной жестокости. Которую покрывают сладенькой пленкой любви, добра, справедливости. Но чем же мы, в таком случае, отличаемся от тварей, не мыслящих разумно? Более изощренными методами жестокости?» — Рейчел раздавила сигарету в пепельнице, запах табака стал ей вдруг противен.
— Опираясь на данные всех анализов и текстов, а также на мои личные наблюдения в течение этих месяцев, я вынужден прийти к следующему неизбежному выводу: случай Роберта Дайлинга очень тяжелый… (он помолчал, явно обдумывая конец фразы, решительно заключил)… если не безнадежный.
— Безнадежный, безнадежный, — Джерри хмуро смотрел на главного врача. — Клянусь именами всех святых, я привык думать, что пока человек жив — жива и надежда.
— Какая-то доля процента всегда есть, — согласился тот.
— Но такой случай…
— Если это не противоречит курсу лечения и вашим правилам, мы хотели бы посмотреть на него, — Джерри встал, помог встать жене.
— Милости прошу, милости прошу, —
— У вас, по всей видимости, мало больных? — спросил он.
— Видимости, как, впрочем, и слышимости, — никакой, обыгрывая его слова, спокойно ответил главный врач. — Такова конструкция здания, оно построено по удачному в высшей степени проекту. А больных больше, чем должно и можно. И очередь есть внушительная.
— Хотел бы я посмотреть хоть на одного, кто выходит из вашего заведения исцеленным, — сказал Джерри и в ожидании ответа даже остановился. Главный врач не сказал ни слова, лишь бросил на ходу через плечо неприязненный взгляд на любознательного посетителя…
Одиночная палата, в которой находился Дайлинг, была под стать приемной главного врача — большой и светлой. Однако превалировал белый цвет и мебель была минимальной — кровать, кресло, стол. За ним сидел Роберт и что-то быстро, сосредоточенно писал.
— Как видите, — объяснял главный врач, — вся эта стена сделана из бронированного стекла. Сейчас мы пациента видим, а он нас — нет. Сейчас, он переключил рычажок на противоположной стороне коридора, — видимость двусторонняя.
Дайлинг задумался, взглянул прямо в лицо Джерри, встретился с ним глазами. Парсел помахал рукой. Дайлинг нахмурился, оглянулся, словно ища глазами того, с кем здоровались.
Пожал плечами, вновь посмотрел на Джерри, как бы говоря: «Вы же видите — там никого нет». И опять принялся писать.
— никого не узнает, — главный врач говорил тихо, сосредоточенно, — в контакт вступает крайне неохотно, аппетит скверный. Занят либо самосозерцанием, либо диалогом с собой.
Ежедневно проводит за письменным столом восемь-десять часов.
Пишет много. Рукопись никому не показывает — и не дает. Сон прерывистый. Пациент охотно принимает все предписанные лекарства, не отказывается от процедур, прогулок.
Через скрытую в левой стороне дверь они прошли в палату.
— Здравствуй, дружище Роберт, — весело сказал Джерри, усаживаясь на диван прямо напротив стола. — Клянусь Иисусом Христом, Рейчел и я — мы часто вспоминаем о тебе. Как тебе живется, как работается?
Дайлинг продолжал быстро писать. Вдруг он засмеялся — и смех его звучал громко, сухо, надрывно. Постепенно смех перешел в кашель. Он встал, сунул рукопись в стол, подошел к стеклянной стене. Уперся в нее ладонями раскинутых над головой рук, прислонил лицо. Тихонько повернулся, бормоча себе под нос: «Не ломайте альфу, не делайте больно лотосу!». И перебирал при этом четки-невидимки. Вдруг в глазах его появилось выражение ужаса. Он сгорбился и стал отдирать от горла то ли щупальцы, то ли руки, которые его явно душили. Упав на пол, он начал вздрагивать всем телом, пока не застыл и неестественном изгибе, запрокинув голову назад. В широко раскрытых глазах застыла бессмысленная улыбка. На ковер струйкой стекала слюна. Парсел вопросительно взглянул на главного врача: «Положим его на кровать». «Сейчас лучше не трогать», ответил тот. И добавил, что он вызовет лечащего врача: «Главное — покой». Они вышли в коридор. «Может быть, наш приход и явился причиной приступа», — подумал Джерри и до боли сжал кулаки в карманах халата. На лбу и под глазами у него выступил пот. Словно отвечая на его мысли, главный врач сделал необходимые указания внезапно появившемуся лечащему врачу, сказал: «Припадки происходят в одно и то же время, через каждые три дня, и пока нам не удалось докопаться до их истинной причины». Отвернувшись от мужа, Рейчел плакала тяжко, беззвучно.