Правило Рори
Шрифт:
Рори шел по коридору, зная, что его фигуру на экране провожает Тревор. Находясь в лифте, Рори уже не сомневался, что разнос начался: Субон краснеет под грохот возмущения Тревора, и краснота так сильна, что, кажется, серебристые волосы Барри вот-вот заалеют.
В холле дежурный удостоверился, что Инч выходит с пустыми руками, как и пришел; Экклз не допускал, чтобы в особняк входили с портфелями, сумками или даже тонкими папками – только с пустыми руками; самые ценные грузы переносят в голове, считал Экклз, остальное лишнее.
На дорожке Инча догнал охранник и всучил папку проспектов: Экклз ничего
Рори сидел в машине и перелистывал синие, желтые, невероятно яркие картинки, перед глазами стояла миссис Бофи. «Найджел Сэйерс?.. Замкнутый человек, всецело погруженный в работу. Живет один, вдовец, жена умерла непозволительно молодой. – Рори положил проспекты рядом. – Он сам придумал про возраст умершей миссис Сэйерс или старушка Бофи сообщила ему об этом? Тяжелая болезнь… несправедливо. У Сэйерса дочь, лет пятнадцати. Ах, вот именно ее возраст сообщила миссис Бофи. Красавица. Тоже тяжело больна».
Рори не нравилась эта история; за годы сотрудничества с Тревором Инч выработал нюх на работу, попахивающую непредсказуемыми последствиями. Не тяжесть ее страшила Рори – работа есть работа, но чреда препятствий в предстоящем деле предопределяла его опасность, и уже одно это не оставляло места спокойствию. Еще недавно – до Сандры Петере – Рори не так уж и боялся опасности, просто это была его личная опасность, а теперь угроза благополучию становилась угрозой и для Сандры, и он хорошо запомнил, как Сандра шептала ему, что женщине за тридцать найти своего человека вовсе не просто, если честно, почти невозможно и это страшно, оттого что после тридцати еще жить и жить, а уже знаешь, почти наверняка, что в одиночестве.
Чернокудрый Кришна с эмалевыми, глазами наблюдал за Рори с автомобильного сиденья. Инч ощутил приступ голода, не ел с утра, направил машину к ресторану Сандры, но на полпути свернул: она смущается, когда приходится обслуживать Рори на глазах хозяина, тот уже приметил тучного клиента, перешептывающегося с его официанткой.
Рори медленно продвигался к району, где жил Найджел Сэйерс, вот проплыли Золотые Зубы – скалы, проглядывающие сквозь кроны деревьев. Рори медленно проехал мимо дома миссис Бофи, старушки на участке не видно; в окнах дома Сэйерса полумрак, и только в окне первого этажа Рори почудилось – скорее всего, именно так, – будто он узрел фотопортрет во всю стену девушки с распущенными волосами. Могло и показаться. Когда Рори сворачивал в соседний проезд, в зеркале заднего вида на крыльце мелькнула миссис Бофи с лейкой и садовыми ножницами.
Найджел Сэйерс обедал всегда в одно и то же время – ровно в четырнадцать десять, он удалялся в комнату, примыкающую к его кабинету, и терпеливо ожидал, когда вкатится столик с обедом, а
Сэйерс никогда не спрашивал мисс Дебу о ее личной жизни, считал ненужным вторжение на запретную территорию. Если бы мисс Дебу пожелала излиться, Сэйерс слушал бы с интересом, пусть и поддельным, и наверняка нашел бы подобающие случаю слова участия, но мисс Дебу никогда не впадала в грех исповедальности, будучи или крайне безразличной к чужому мнению, или, что вернее, недопустимо ранимой и тщательно скрывающей свою уязвимость под личиной неприступности и слоями косметической грунтовки. Сэйерс ценил людей типа мисс Дебу, такие годами держат одну и ту же дистанцию и обладают редким даром находиться рядом, вызывая у другого чувство, что он один.
Найджел Сэйерс во время обеда чаще всего видел одну и ту же картину: далекий остров, парусиновые стулья, панаму на лбу Сиднея и Эвелин – такой, какой он увидел ее в первый раз. Черты Эвелин не расплывались под напором прошедших лет, и Сэйерс удивлялся, как это другие часто признаются, что не могут представить черт лица когда-то близкого человека и каждый раз видят грубую копию, все менее напоминающую оригинал.
Сэйерс видел Эвелин отчетливо и мог укрупнять планы, будто камера опытного оператора наплывала на объект так, что даже поры кожи или бисеринки пота на губе становились отчетливо видны.
Мисс Дебу удалялась неслышно, с сожалением замечая, как Сэйерс роняет крошки на пол, поражая безразличием к еде; не говоря Сэйерсу, каждый раз мисс Дебу старалась угодить и удивить нетрадиционностью трапезы.
Панама Сиднея в воспоминаниях Найджела Сэйерса всегда была в центре картинки, да и сам Сидней никогда не пропадал из кадра.
Птицы зависали над головой Эвелин, стая падала с высоты на одинокую фигурку, замершую по щиколотки в воде, и накрывала Эвелин густой тенью, зловещей потому, что вокруг бушевало солнце и Эвелин словно вырывали насильно из лучистого круга и окунали во тьму, из которой нет исхода, Панама Сиднея говорила голосом Сиднея – и всегда так, как говорят взрослые, не слишком умудренные в общении с детьми, с самыми слабыми, доставляющими наибольшие хлопоты, – покровительственно, подавляя усмешку, впрочем не слишком удачно.
В жизни Сэйерса Сидней появился внезапно и сразу крепко ухватил его, как злой мальчик цепляет двумя пальцами загривок котенка и вытворяет со зверьком что заблагорассудится.
Найджел уронил вилку, звук металла об пол вернул к действительности, картина помутнела, и последней исчезла не Эвелин, не вершины гор в туманных лесах, не стаи птиц, а панама Сиднея без лица ее обладателя, будто панаму натянули на мяч, и отсутствие черт лица, пусть и отталкивающих, отсутствие глаз, губ, носа, ушей под обыкновенной панамой страшило более всего.