Правило Рори
Шрифт:
«То же и я говорил себе, видно, лучшего не придумано», – Сэйерс швырял плоские камни по глади волн, стараясь, чтобы галечные кругляшки подпрыгивали раз по десять, если повезет, и больше.
«Не ты – так другой». Может, так оно и есть? Даже те, кто выдумал А-бомбу, сначала ее создали, а только потом раскаялись, и то не все, а он начал каяться, еще не совершив деяния; не согрешишь – не покаешься, вздыхают с притворной скорбью не слишком строгие отцы церкви». Лишь однажды, когда Сэйерс повздорил с Эвелин и одиночество стало невыносимым, он рискнул обратиться к Чуди, вылезшему из воды после очередного отстрела крупняка и отлова вручную доверчивой мелюзги:
– У
Пловец сорвал маску – по скулам, по лбу, с кончика носа стекала вода, – перехватил взгляд Сэйерса:
– Если люди не изменятся, они уничтожат друг друга даже без стрел, перегрызут друг другу глотки, и дело с Концом.
– Вот что вы придумали себе в оправдание… – Сэйерс зябко повел плечами, хотя духота не спадала.
– Я ничего не придумал, так оно и есть. Найджел, вы, возможно, в душе считаете, что я идиот?..
– Вовсе нет… – поспешно возразил Сэйерс.
Чуди отер ладонью воду с лица, будто стащил одну маску, обнажив другую.
– Мучиться глупо, поверьте, и не мучиться глупо, и все, что бы вы ни делали, все глупо. Надо гнать любые мысли из головы, только ощущения спасают. Знаете, ныряешь, вода прохладная, рыбы так доверчивы, царапнешь бедром о камень слегка, чтобы не распороть шкуру, или всплывешь и подставишь тело солнцу… Если человека переполняют ощущения, мысли отлетают, у меня так… вот почему, если я не работаю, то всегда в воде, там много ощущений.
Сэйерс усмехнулся:
– Наркотики еще более сильные ощущения, или любовь, или выпивка – нельзя же топить все в них.
– Я имел в виду здоровые ощущения, – Чуди гладил спинки рыб, резвящихся в ванне. – Не принимайте всерьез все, что я утверждаю, да и другие тоже. Никто ни в чем не уверен и ничего не знает, одни напускают на себя вид мудрецов более удачно, другие менее – вот и вся разница.
– Что же вы предлагаете?
– Я? – Чуди искренне изумился, что у него спрашивают совета, не частного, а всеобщего: как жить и что их ждет дальше? – Ничего не предлагаю. Предлагают только люди бесчестные, лжецы, шарлатаны, а честный человек отчетливо сознает, что предложить нечего, но надо жить…
– Нырять? Гладить рыб по спинкам? Ковырять ногтями кораллы? И пытаться внушить другим, что это и есть жизнь?
– Найджел, извините, я не предлагаю и не пытаюсь ничего внушать… я нашел для себя способ закрыть глаза на происходящее вокруг, а вы не нашли… каждый ищет для себя сам. Вся сложность в том, чтоб найти свой способ закрыть глаза, пока вам их не прикроет чужая рука, вот и все. Пива хотите?
Сэйерс кивнул. Чуди притащил пиво, пощипывающая пузырьками жидкость охладила Сэйерса: «Может, чудак прав? Только ощущения спасают, вот как холодное пиво, например?»
Тот разговор с Чуди Сэйерс запомнил надолго. Очередной инспекторский прилет Сиднея состоялся через месяц; после завтрака, когда другие ушли к морю, оставив Найджела и Сиднея вдвоем, тот спросил, глядя в глаза Сэйерсу и подчеркивая важность своего сообщения ударами ребром ладони по столу: «Найджел, вы нашли свой способ закрыть глаза на происходящее?» Сэйерс внутренне содрогнулся, он допускал, что на острове люди Сиднея, но такой философичный, чудаковатый стрелец рыб и так открыто, цинично предать разоткровенничавшегося человека. Сидней
– Может, я не устраиваю вас?.. Может, мне порвать… – Сэйерс возненавидел себя за унизительно подрагивающий голос.
– С нами нельзя порвать, Сэйерс. – Сидней заметил приближающуюся Эвелин, стянул панаму, театрально рыцарским жестом приветствовал женщину, будто не завтракал с ней десяток минут назад: – Эвелин, вы плохо следите за нашим другом, у него неважное настроение… – Сидней зацепил краем глаза Чуди, кивнул, тот прыжками подбежал, и по тому, какими взглядами обменялись Чуди и Сидней, Сэйерс понял: Чуди знает, что раскрыт. Сэйерс думал, тот покраснеет, испытает неловкость или как-то выразит свое смущение. Чуди, неизменно оживленный и веселый, глянул на Сэйерса глазами прозрачными, как вода, в которой он вылавливал свои ощущения, и, перебрасывая ружье из руки в руку, поскакал к берегу.
Сэйерс знал, что такие люди существуют, но никогда еще не встречал их так близко, страшнее всего, что они ничем не отличаются от других, разве что приятнее в общении, говорливее и мягче многих. Эвелин убрала посуду с раскладного стола и ушла под тент, трепещущий над ящиками с пробирками.
Сидней кивнул на ряды разновеликих стеклянных пальцев:
– Как дела?
Сэйерс ответил нехотя, с трудом, будто болело горло:
– Кажется, мы продвинулись… немного… в нужном направлении.
– Странно, – Сидней кивнул на моющего бак скрипача, – а Килэви сказал, что продвинулись стремительно.
– Восторженность оценок зависит от темперамента, – взорвался Сэйерс.
– Вот оно что! Ну у вас-то темперамент немалый!
У Сэйерса перехватило дыхание: «Неужели и Эвелин с ними? Осада?.. Вокруг лживые, в любой момент готовые предать люди!» Сэйерс поднялся, не глядя на Сиднея, побрел к морю, неподалеку от разлапистого куста сцеволы его окликнул Килэви. Найджел остановился, венгр перебирал струны, смычок лежал рядом, гудение струн, жалобное и бередящее душу, вогнало Сэйерса в еще более мрачное расположение духа.
– Найджел, – Килэви потянулся к смычку, поднял его двумя пальцами, принялся описывать в воздухе кругообразные движения, будто дирижер за пюпитром, пытающийся вселить в оркестрантов плавность исполняемой вещи. – Найджел, Чуди был небезразличен к Эвелин, полагаю небезразличен и сейчас.
– Зачем вы мне это говорите? – Сэйерс едва не сорвался на визг.
– Чтобы вы лучше ориентировались. – Килэви приложил смычок к скрипке, извлек серию быстрых, неожиданно виртуозных звуков.
Сэйерс внезапно уяснил, что Чуди все эти дни переживал состояние крайней угнетенности и вовсе не провоцировал Сэйерса, не желал навредить Найджелу, а не ведал, что творит. Найджел мог представить состояние покинутого или отвергнутого с самого начала Чуди. Не позавидуешь – ему приходится каждый день видеть Эвелин. Было у них что-нибудь или нет, не имеет значения; по вечерам ему приходится проскальзывать мимо стульев, на которых, уютно расположившись, тихо, так, что никому не слышно, переговариваются Сэйерс и Эвелин; как раз то, что их не слышно, придает их беседе особенную значительность, даже таинственность; может, Сэйерс не замечал, как в напряженной позе, укрывшись за кустами, прячется Чуди, кусая губы от волнения. Не дай бог самому пережить такое.