Правило крысолова
Шрифт:
– Не надо свадьбы, – сказала она. – Пусть только сегодня вечером наденут кольца друг другу и устроят первую ночь. Ваша внучка горит огнем, как бы не наделала глупостей и сама бы от них не пострадала. А свадьбу потом как-нибудь, сами!..
Лора топала ногами, кричала и даже изобразила довольно неумелую попытку зареветь, но ей это не помогло. Ее для проведения моей первой брачной ночи в деревню не взяли.
Мы вообще с Богданом оказались в доме совсем одни. Марина ушла к свату, на белом покрывале кровати лежали два золотых кольца, я нервно ходила туда-сюда по комнате, слушая,
Шаги на лестнице. Ну вот, я уже узнаю эти шаги, неплохо для невесты. Могу поспорить, я знаю, что сейчас будет! Спорить было не с кем, а жаль! Потому что все было по накатанному сценарию: меня взяли под мышку, снесли по лестнице. На улице – посадили на сгиб руки. И?… Естественно – в баню. Раздели, помыли, вытерли, замотали в простыню, отнесли обратно в дом. На этот раз все мои попытки раздеть Богдана в бане ласково пресекались. Но в комнате он разделся сам, стащил с меня простыню, и мы застыли, как два голых изваяния на белом покрывале кровати, и Богдан первый надел на меня кольцо, и кольцо было велико, тогда он снял его и надел на средний палец. Моя свекровь приобрела кольцо с запасом, эта надежда на долгое супружество согрела меня и расстроила одновременно…
Все было неудобно и стыдно. Часа через два мы немного привыкли друг к другу. Впервые в жизни я проводила курс обучения такого большого мужчины любовным играм и вдруг заметила, что он старается изо всех сил не сделать мне больно, не прижать телом. Я захотела есть, мы спустились в кухню, и после съеденной половины копченой курицы из рук Богдана на меня вдруг напала жуткая болтливость. Говорилось легко, свободно, Богдан иногда поглядывал на меня с улыбкой, пусть улыбается, ему можно сказать все, что угодно, вот это удача!
– Я должна обязательно рассказать тебе, что мы делали с мамой в полнолуние каждый апрель, пока мне не исполнилось восемнадцать. Это важно, я должна это рассказать тебе, пока со мной не случился очередной приступ болтливости и я не выболтала это кому-нибудь еще, кто отлично слышит!
Богдан протягивает мне на ладони половинку яблока.
– Мы меня измеряли. У меня день рождения в апреле, а бабушка сказала, что рост нужно измерять именно в полнолуние, и вот каждый апрель мы с мамой шли к притолоке в коридоре, я вытягивалась изо всех сил, прислонялась спиной и пятками к стене, мама шутливо шлепала меня по макушке. Чтобы не случился лишний сантиметр…
Откусываю кусок курицы – ем, можно сказать, из рук моего завтрашнего мужа…
– У меня сейчас рост метр шестьдесят восемь, это двадцать четыре мизинца бога, но я могу еще подрасти, некоторые люди растут до двадцати восьми лет, я читала. Мою маму можно было и не измерять, она сказала в банке – тридцать три, хотя даже на глаз видно, что у нее рост намного меньше двух метров, правда, я не знаю, нужно ли при этом предъявлять сам мизинец бога…
Теперь из бокала, который мне поднесли к губам, я пью терпкое
– Мое число двадцать четыре, а Руди молодец, он так сделал, что любой из нашей семьи смог взять деньги, если бы догадался! Нужно только знать свое число, понимаешь? Не понимаешь… Если я приду сейчас в банк, я скажу – двадцать четыре, это мои сто шестьдесят восемь сантиметров, деленные на длину пальца бога! А Лора… – Я делю в уме ее рост, метр семьдесят пять на семь… – Лора скажет – двадцать пять! А мама… Какой у нее рост, она почти с меня?… Таким образом, любой из нас, угадавший, что в основе измерений лежит засушенный мизинец Фридриха Молчуна, поделив свой рост на семь сантиметров, может назвать пароль и номер счета и снять деньги! А вот интересно, каким образом в швейцарском банке могут измерить рост человека?
Решив, что поздний ужин окончен, мой муж берет меня на руки – теперь как младенчика – и несет в спальню. Приходится говорить на ходу, но его лицо все еще улыбается мне сверху отрешенной улыбкой совершенно глухого ко всему мирскому человека.
– И если я потом подрасту, как поступить? Сейчас все деньги брать нельзя, а вдруг я еще подрасту и число может измениться… Как все это странно и нереально, как все перепуталось!.. Но я знаю! Я знаю свое число… Этого не может быть, я все угадала, это невероятно!..
Меня укладывают на кровать, у которой изголовье – сложная резная конструкция с выступающими деревянными частями. В комнате полумрак, единственная свеча в подсвечнике едва облизывает темноту острым оранжевым язычком. Пока я ощупываю пальцами сложные выпуклости резной картины, меня так же, на ощупь, любит мужчина с большими руками и с запахом винограда и молока.
Я открыла глаза и уставилась на стену. Огромная голова оленя. С рогами. На панели темного дерева. Закрыла глаза. Опять открыла. Рогатая голова не превратилась в фотографию.
Свеча догорела и оплыла причудливыми подтеками по металлу подсвечника.
Открылась дверь.
Сквозь ресницы разглядываю, что мой муж принес в восемь тридцать утра (пора в загс собираться!) на подносе и поставил рядом со мной на одеяло. Так… Бокал с темно-красной жидкостью. Пахнет малиной. Нарезка из розового мяса. Пахнет чесноком. Кусок черного хлеба. На нем – чуть поменьше – желтый кусок сыра. Пахнет кислым молоком. Два моченых яблока. Пахнут мочеными яблоками. Одно – разрезанное пополам – свежее, краснобокое, пахнет летом и теплым дождем. В вазочке – маринованные сливы. А где же?… Ага, кофейник он поставил на стол. Улыбается. Заметил, что я подглядываю.
Потягиваюсь и осторожно, чтобы не задеть поднос, вываливаюсь на кровати, постанывая.
– Девочка, – вдруг отчетливо услышала я.
Я замираю и оглядываюсь. В комнате, кроме нас, никого.
– У нас теперь будет ребенок. Девочка.
От неожиданности я дернулась, приподнимаясь, и стукнулась затылком о выступ в изголовье.
– Ты!.. Ты что, разговариваешь?! Этого не может быть! Ты же не…немой!! – Потирая затылок, я смотрю во все глаза на снисходительно улыбающегося голого мужчину.