Правило четырех

Колдуэлл Йен

— С Паркером надо поговорить. Это ему так не пройдет.

Кэти качает головой:

— Нет, Том. Не сегодня.

— Нельзя позволять этому мерзавцу…

— Послушай, — резко обрывает меня она, — забудь. Я не хочу портить вечер из-за какого-то дерьма.

— Я только…

— Знаю. — Она прижимает палец к моим губам. — Пойдем куда-нибудь.

Мы оглядываемся, но вокруг только смокинги и вечерние платья, разговоры и звон бокалов, музыка и официанты с серебряными подносами. Такова особая магия «Плюща»:

здесь нельзя побыть наедине.

— Как насчет президентской комнаты? — спрашиваю я.

— Отличная мысль. Я пойду спрошу у Джила.

Она произносит его имя легко и с доверием. Джил всегда вел себя учтиво, и даже более чем просто учтиво, возможно, и сам не замечая этого. И со своей проблемой она пошла к нему, потому что меня рядом не было. Он первый, к кому можно обратиться, с кем можно посоветоваться или просто поговорить за завтраком. Для Кэти это, наверное, важно, даже если он забудет о разговоре уже на следующий день. Джил был для нее старшим братом. Все, что хорошо для него, годится и для нас.

— Без проблем, — говорит Джил. — Там сейчас никого нет.

Я спускаюсь по лестнице вслед за Кэти, наблюдая за тем, как движутся под платьем мышцы, напрягаются бедра, скользит по икрам ткань…

Зажигается свет. Комната, в которой мы с Полом провели так много вечеров, совершенно не изменилась: географические карты на стенах, рисунки и чертежи на столе и стульях, книги по географии, истории, искусству, сваленные в кучу, образуют горные хребты, высота которых местами едва ли не превышает мой рост.

— Здесь хотя бы не так жарко, — говорю я, не зная, что еще сказать. Отопление во всем здание, похоже, отключили.

Кэти оглядывается — заметки Пола на камине, диаграммы на стенах. Колонна окружает нас со всех сторон.

— Может, поищем другое место?

Ей не по себе, но что ее беспокоит? Что мы ненароком уничтожим какую-нибудь бумажку Пола? Или что Пол снова вторгнется в наши отношения? Чем дольше мы стоим в этой комнате, тем дальше отодвигаемся друг от друга. Не стоило нам сюда приходить.

— Слышала про кошку Шредингера? — спрашиваю я, потому что не могу придумать другой способ выразить то, что чувствую.

— На семинаре по философии?

— Вообще.

На занятиях по физике наш профессор приводил пример с кошкой Шредингера для объяснения волновой механики, потому что большинство из нас были слишком тупы для усвоения формулы v=e2/r. Предположим, что воображаемая кошка сидит в герметически закрытом ящике с дозой цианида, которая будет введена ей только в том случае, если сработает счетчик Гейгера. Фишка, насколько я понимаю, в том, что определить, жива кошка или нет, можно только одним способом: открыв ящик; до тех пор согласно квантово-механической теории следует считать, что в нем находятся равные части мертвой и живой кошки.

—

Да. И что?

— У меня такое чувство, что в данный момент кошка и не мертва, и не жива. Ее просто нет.

Кэти ненадолго задумывается, пытаясь угадать, к чему я клоню.

— Другими словами, ты хочешь открыть ящик, — говорит она наконец, усаживаясь на стол.

Я киваю и устраиваюсь рядом. Широкая деревянная доска принимает нас спокойно, не издав ни звука. Мне нужно сказать ей кое-что еще: что мы, каждый в отдельности — это тот ученый, который снаружи, а вместе мы — кошка.

Вместо ответа Кэти поднимает руку и гладит меня по волосам, как будто я сказал что-то приятное. Может быть, она уже знает, как решить мою загадку. Мы не просто кошка Шредингера. Как и у любой хорошей кошки, у нас девять жизней.

— В Огайо бывает такой снег?

Сменить тему разговора тоже выход. За окном метет, как будто зима копила силы для сегодняшнего вечера.

— Только не в апреле.

Я вижу, куда Кэти пытается увести меня, и не сопротивляюсь. Куда угодно, только подальше отсюда. Мне всегда хотелось узнать побольше о ее жизни дома, о том, что делала ее семья, собираясь за обеденным столом. Новая Англия в моем представлении — что-то вроде Американских Альп: куда ни повернись — всюду горы и сенбернары с подарками.

— Мы с младшей сестрой всегда делали это, когда шел снег.

— С Мэри?

Она кивает.

— Каждый год, когда пруд возле дома замерзал, мы выходили и пробивали дырки во льду.

— Зачем?

Какая прекрасная у нее улыбка.

— Чтобы рыбы могли дышать. Мы брали швабру и пробивали лед в нескольких местах.

Наши пальцы сплетаются.

— Ребята, которые ходили туда покататься на коньках, нас просто ненавидели.

— А мои сестры катали меня на санках.

В ее глазах прыгают веселые огоньки. В этом отношении у Кэти передо мной преимущество: она старшая сестра, а я всего лишь младший брат.

— В Коламбусе не так много высоких горок, так что мы всегда ходили на одну и ту же.

— И они тащили тебя на санках в гору.

— Я тебе уже рассказывал?

— Сама догадалась. Старшие сестры везде одинаковые.

Мне трудно представить Кэти втаскивающей санки на горку. Мои сестры — другое дело, они могли бы тащить собачью упряжку.

— Я говорил тебе о Дике Мэйфилде?

— О ком?

— Это парень, с которым встречалась моя сестра.

— И что?

— Сара, когда ждала от него звонка, не подпускала меня к телефону.

В моей реплике Кэти видит камушек в ее огород.

— Не думаю, что у Дика Мэйфилда был мой номер, — с улыбкой говорит она.

— А вот моя сестра дала ему свой. Стоило Дику сесть за руль старого красного «камаро».

Кэти неодобрительно качает головой.