Правила одиночества

Агаев Самид Сахибович

Он налил в рюмку текилу, насыпал соль на основание большого пальца, положил рядом дольку лимона. Маша, наблюдая за его приготовлениями, заметила:

— А чтобы вы не думали, что я ничего в этом не понимаю, знайте, что я все пробовала: и вино, и коньяк, и виски. И в ресторан меня часто приглашали, только я не ходила — знаю я, чем эти рестораны кончаются.

— Ну, это зависит от того, с кем ты идешь.

— Согласна. Вот только текилу я не пробовала, хотя слышала о ней много,

модная выпивка… Так интересно вы делаете.

— Налить? — спросил Караев.

— Налейте, только символически, попробовать — больно вкусно у вас получается, — сдалась Маша.

Караев наполнил вторую рюмку, посолил ее большой палец, протянул дольку лимона.

— В общем-то ты права, — запоздало согласился Караев. — Это в самом деле самогон, только мексиканский, и гонят его из кактуса, смешно, да? Остапу и не снилось, — он взял рюмку, — значит так, надо выпить, понюхать лимон, слизнуть соль и съесть лимон. За что пьем?

Маша пожала плечами:

— А вы скажите тост, вы же южный человек, у вас тосты цветистые, длинные, красивые.

— За ацтеков, — сказал Караев и выпил.

— Ничего себе, длинный и цветистый, — насмешливо сказала Маша, — а еще южный человек.

Тост — понятие не ментальное, а географическое, — сказал Караев, — русские, пьющие на юге, тоже говорят долго и красиво, прибегают к притчам и к метафорам, а азербайджанец, пьющий в России, не должен испытывать терпение сотрапезников — побить могут. Хочешь, два анекдота расскажу?

— Целых два! А вы щедрый, ну расскажите.

— Мужики соображают на троих, водка у них есть, а из закуски только сухарик. Первый выпил со словами «Ну, будем», понюхал сухарик, передал второму, второй так же, а третий сказал тост и съел сухарик. «Слушай, — ему говорят, — мало того, что ты болтун, но ты еще и обжора».

— Смешно, — сказала Маша, — а второй?

— Хватит одного, я передумал, пей.

Маша выпила текилу, слизнула соль, съела лимон, сощурив от кислоты глаза.

— Вкусно, — наконец произнесла она, — не ожидала.

— Ты ходить собираешься? — спросил Караев.

— Разве мой ход? — удивилась Маша.

— Твой, ходи.

Маша сосредоточилась на шахматной доске.

— Давно хочу тебя спросить, — начал Караев, — почему ты приносишь с собой шерстяные носки?

— Я в них уборку делаю.

— Я это заметил, но зачем? Я всегда предлагаю тебе тапочки, ты отказываешься и натягиваешь свои нелепые, извини, носки.

— Ничего они не нелепые, я их сама вязала, мне так удобно, чистая шерсть, они меня заряжают энергетикой.

Послушай, ты так молода, — засмеялся Караев, — что тебе рано еще думать о зарядке, скорее тебе надо разряжаться. У нас

в школе был один учитель, очень флегматичный человек, который, глядя, как мы скачем и толкаемся, всегда говорил, что в нас столько энергии, что если к нам подключиться, то можно будет осветить небольшой поселок. Кажется, тебе опять мат.

— О нет! — воскликнула девушка.

— О да, — уверил Караев.

— Где мат, я не вижу?

— Ну, конечно, глаза залила, где тебе видеть.

Маша двигала королем в разные стороны, пытаясь найти выход.

— Действительно, мат, — отчаянно сказала девушка, — нет, не верю, так нельзя, это нечестно, я этого не переживу!

— Хочешь, я тебя обматерю, чтобы ты поверила? — предложил Караев.

— Зачем это? — испугалась девушка.

— Ни зачем, игра слов, мат — мат, шутка.

— Ну и шутки у вас. Только все равно это нечестно.

— А что же здесь нечестного?

— Да вы меня заговорили своими разговорами, и я играла невнимательно. Вы мешали мне думать.

— А ты что, не можешь разговаривать и думать одновременно? — поинтересовался Караев.

— Нет, не могу, это вы у нас Цицерон, — в сердцах сказала Маша.

— Ты что имеешь в виду, мой ораторский дар?

— Нет, то, что вы говорите одно и думаете другое.

— Тогда, наверное, Юлий Цезарь, — предложил Караев, — правда, он еще читал и писал, кроме того, что говорил и думал. Спасибо, конечно, за комплимент, но все-таки мне до него далеко.

— Мне от этого не легче, черт знает что такое, даже настроение испортилось, — расстроилась Маша.

— А ты выпей с горя, сразу легче станет, — сказал Караев.

— А-а, наливайте, — махнула рукой девушка. Караев наполнил рюмки.

— Еще партию? Бог любит троицу.

— А я все равно не отыграюсь: даже если выиграю сейчас — будет два-один.

— Ну, до утра времени много, как знать?

— А мы до утра играть будем? Интересно.

— Это как игра пойдет.

— Да нет, мне пора в общежитие, хотя… Давайте еще одну партию.

— За Кецкоалтля, — сказал Караев, подняв рюмку.

— Господи, а это кто еще?

— Это все там же, в Мексике.

Маша протянула сжатый кулачок Караеву.

— Что?

— Соль, лимон, — приказала девушка.

Когда выпили, Караев попросил:

— Слушай, ты не могла бы говорить мне «ты», а то я себя чувствую как-то неловко.

— Мне неудобно, — призналась Маша, — вы меня старше, наверно, в два раза.

— Это делается просто: пьем на брудершафт и переходим на ты.

— Вы уверены?

— Ты не могла бы не употреблять эти словечки? Они меня нервируют.

— Какие словечки?