Правда
Шрифт:
— Да.
— Так вот это абсолютная противоположность данной традиции.
Старикашка Рон кивнул и протянул руку.
— Точняк, господин Прыщ. А я им говорил, меня на кривой не ого-го-го, дурни клятые, я им говорил. А не качелю я благородство, разрази их гром. Десница тысячелетия и моллюск. Вот фигня.
— Гав.
Вильям снова уставился на песика.
— Рык, — сообщил тот.
Гунилла поскреб в укромных уголках своей бороды.
— Вот что я заметил в этом городе, — произнес он. — Люди готовы покупать практически все, только вынеси это на улицу.
Он
— Эй, господин, ты меня понимаешь?
— Клятье.
Гунилла ткнул Вильяма локтем под ребра.
— Как ты думаешь, это значит «да» или «нет»?
— Вероятно, «да».
— Отлично. Слушай меня. Если ты продашь эти листки, скажем, по двадцать пенсов за штуку, можешь оставить себе…
— Эй, — перебил его Вильям. — Нельзя продавать их так дешево!
— Почему?
— Почему? Потому что… потому что… потому что тогда все смогут их читать, вот почему!
— Ну и хорошо, — спокойно сказал Гунилла, — Значит, все смогут заплатить по двадцать пенсов. В мире гораздо больше бедных, чем богатых, и с них куда проще получить деньги. — Он, поморщившись, посмотрел на Старикашку Рона. — Возможно, вопрос покажется тебе немного странным, но у тебя есть друзья?
— А я им говорил! Говорил! Разрази их гром!
— Наверное, есть, — ответил за нищего Вильям. — Он живет с группой… э… таких же горемык под одним из мостов. Ну, скорее не живет, а мыкается.
— Отлично, — кивнул Гунилла и помахал перед носом у Старикашки Рона свежим номером «Правды». — Можешь им передать: если они продадут эти листки по двадцать пенсов за штуку, то я позволю им оставить себе по целому звонкому пенни!
— Правда? А знаешь, куда ты можешь засунуть свой целый звонкий пенни? — вдруг спросил Рон.
— О, значит, ты все-таки… — начал было Гунилла. Вильям положил руку ему на плечо.
— Извини, погоди-ка минуту. Рон, что ты сейчас сказал?
— Клятье, — изрек Старикашка Рон.
Предыдущие слова были произнесены голосом, весьма похожим на голос Рона, и доносились они примерно с того же места, где стоял нищий, но были на диво связными и разумными.
— Стало быть, одного пенса тебе мало? — осторожно уточнил Вильям.
— Это стоит никак не меньше пяти пенсов за штуку, — откликнулся Рон. Скорее всего, Рон. А может, и нет.
По какой-то причине взгляд Вильяма опять привлекла маленькая мышастая дворняга. Песик посмотрел ему прямо в глаза и осведомился:
— Гав?
Вильям поднял взгляд.
— Старикашка Рон, с тобой все в порядке?
— Уылка ива, уылка ива, — загадочно произнес Рон.
— Ну хорошо. Два пенса, — согласился Гунилла.
— Четыре, — вроде бы произнес Рон. — Впрочем, не будем жлобиться, лады? Один доллар за тридцать штук.
— Договорились, — сказал Хорошагора, плюнул на ладонь и уже хотел было скрепить контракт рукопожатием, но Вильям вовремя перехватил его руку.
— Не стоит.
— А что такое?
Вильям вздохнул.
— У тебя страшные обезображивающие болезни имеются?
— Нет!
— А хочешь, чтоб были?
—
— Ну… Смотря в чем, — пожал плечами Вильям. — К примеру, жидкости, которыми разводят краски, я бы им никогда не доверил.
Старикашка Рон и песик брели по улице. И как ни странно, вели беседу, хотя формально присутствовал только один человек.
— Видишь? Я ж говорил. Теперь я буду вести все переговоры.
— Клятье.
— Вот именно. Держись меня, мужик, и с тобой ничего плохого не случится. Почти ничего.
— Разрази их гром.
— В самом деле? Что ж, по-моему, неплохой план. Тяв, тяв.
Под мостом Призрения жили двенадцать человек, и жили они, можно сказать, в роскоши. Впрочем, у каждого свое понятие о роскоши. Роскошь этих людей была вполне досягаемой, поскольку состояла в возможности раз в день съесть хоть что-то, причем у этого «чего-то» тоже был весьма широкий спектр определения. Официально эти люди считались нищими, правда попрошайничать им приходилось весьма редко. Отчасти они были ворами, но забирали они себе только то, что теряли прохожие, убегающие от них со всех ног.
Со стороны могло показаться, что лидером обитающих под мостом был Генри-Гроб, который мог бы занять место чемпиона города по отхаркиванию, если бы кто-нибудь еще претендовал на этот титул. Однако в группе существовала истинная демократия лишенных права голоса. Был еще Арнольд Косой, который благодаря отсутствию ног обладал серьезным преимуществом в любой пьяной драке, как и всякий человек с крепкими зубами, расположенными примерно на высоте вражеской промежности. Был Человек-Утка, на голове у которого сидела самая настоящая утка, чье существование он постоянно отрицал. В остальном, кстати, он слыл местным эрудитом, речь его была правильной и хорошо поставленной, и он мог бы сойти за совершенно здравомыслящего человека, прям как и четвертый из жителей подмостовья… Если бы этим четвертым не являлся Старикашка Рон.
Ну а остальными восемью нищими был Все-Вместе Эндрюс.
На самом деле Все-Вместе Эндрюс был одним человеком, который вмещал в себя больше чем один разум. В состоянии покоя, когда Эндрюсу не приходилось решать никаких проблем, это было практически незаметно, за исключением разве что легкого подергивания лица, которым по очереди завладевали: Джосси, леди Гермиона, Крошка Сидни, господин Виддль, Кучерявый, Судья и Лудильщик. Был еще Душила, его видели лишь однажды, но этого хватило по самое «не хочу», а поэтому Душилу похоронили поглубже и больше наружу никогда не выпускали. Что характерно, на имя Эндрюс никто в теле не откликался. Как предположил Человек-Утка, единственный из подмостовья, обладающий способностью мыслить более или менее прямо, Эндрюс скорее всего был невинной, гостеприимной личностью, которая обладала исключительной психической восприимчивостью и которую задавили подчинившие себе тело души-переселенцы.