Правда выше солнца

Герасименко Анатолий

– Всё, – шепнула она. – Иди за мной.

Держа лампу в протянутой руке, так, чтобы освещала путь Акриону, Фимения обошла алтарь и застывшую в ожидании кровавых даров Артемиду. Огладила стену, нащупала выступ, надавила. Каменная плита беззвучно ушла внутрь, открывая потайной ход. Фимения ступила в чернильный мрак, и Акрион последовал за ней.

Они оказались внутри коридора с неровными, грубо вырубленными в скальном массиве стенами. Фимения шагала уверенно и быстро, и стоило труда поспевать за нею. Вскоре коридор привёл их в тупик: путь преграждала небрежно

отёсанная плита. Фимения потянулась вверх, навалилась телом. Щёлкнул металл. Плита поползла вниз. За ней оказалась небольшая келья.

– Вот, – внезапно дрогнувшим голосом проговорила Фимения, – здесь я… Здесь живу.

Келья была невелика: три на четыре шага. Едва ли не половину места занимал топчан, застеленный цветным, богато вышитым покрывалом. Напротив стояла статуя Аполлона – старинное, богато украшенное изваяние-курос. Весь покрытый слоновой костью, Феб прижимал стиснутые кулаки к бедрам, левая нога была выставлена вперёд правой, словно бог вечно собирался сделать шаг и вечно медлил. Изящно заплетённые волосы тускло отсвечивали литым золотом, на лице играла безразличная улыбка.

У ног статуи тлел жертвенный огонь в курильнице и стояла лампа – она-то, единственная, и освещала келью. Несмотря на открытый огонь и тесноту, воздух был свежим: должно быть, строители позаботились о вентиляции.

Фимения, как вошла, тотчас же обернулась к куросу и замерла, простирая руки и шепча благодарственную молитву. Акрион потоптался на пороге. Подумав, встал рядом с сестрой. Заглянул в глаза бога, искрящиеся, сделанные из прозрачных камней.

«Вот, Феб, – подумал он. – Ты повелел, и я сделал, что должно. Не знаю, как выйдет дальше, но я здесь. Мы здесь. И спасибо…»

Фимения вдруг бросилась на шею, обняла так, что потемнело в глазах, и расплакалась.

– Ты же… – бормотала она. – Я ведь… Не чаяла, не ждала уж… А ты приехал, из-за моря приехал… Ох, братец! Ну зачем!.. Ох… А я так рада теперь, так рада!.. Ай, чудо, чудо, Аполлон великий…

«И спасибо, что не дал умереть», – додумал Акрион. Осторожно увлекая с собой Фимению, он сел на топчан. Стал гладить сестру по волосам, шептать всякое утешительное. Помогло: вскоре она затихла, только содрогалась всем телом и всхлипывала.

Наконец, наплакавшись, отстранилась. Смущённо, по-девичьи беззвучно высморкалась в какую-то тряпицу.

– Ты, наверное, голодный, – сказала она в нос. – На, у меня тут осталось…

На свет появился початый кусок сыра и кувшинчик вина, уже разбавленного. Акрион надкусил сладкий, с фруктовым привкусом сыр и вдруг понял, как зверски хочет есть.

Фимения смотрела на него большущими глазами – точь-в-точь как у матери. Она вообще очень походила на мать: длинная шея, тонкогубый гордый рот. Строгая, классическая красота, будто по «Канону» Поликлета.

– Что с тобой случилось? – спросил он, проглотив последний, наспех прожёванный кусок. – В Афинах все думают, что ты мертва. Расскажешь?

– А разве не помнишь? – она подтянула ноги на топчан, укрыла босые ступни покрывалом. – Ты же был там, когда я… Когда это произошло.

Акрион осторожно

поставил кувшин на пол рядом с топчаном.

– Я память потерял, – признался он. – Меня с малых лет взяли на воспитание в другую семью. Почему-то. Что было до этого – как отрезало. Говорят, из-за магии. Сейчас, правда, помаленьку начал вспоминать – отца, вас с матерью. Вот, песенку нашу удалось… Но многое напрочь забыл.

Лампа затрещала, с фитиля брызнули крохотные огненные капли.

– Какая странная история, – покачала головой Фимения. – Удивительная и странная.

– Не веришь? – насторожился Акрион.

– Верю, – твёрдо сказала Фимения. – Потому что со мной вышла история еще удивительнее.

– Что же стряслось?

Фимения закрыла глаза ладонью.

– Так ты не помнишь… – невнятно пробормотала она.

И принялась рассказывать – то глядя прямо на Акриона, то переводя взгляд на лампу, то устремляя глаза в низкий каменный потолок, будто там были высечены нужные слова. Часто она повторяла неосознанный жест: обхватывала себя руками, ладони ложились крест-накрест на плечи, нервно сжимались пальцы. В такие моменты Акрион словно обретал волшебное зрение и видел – сквозь года, сквозь время – маленькую девочку, которая играла с ним в саду на Царском холме.

Но той девочки больше не было.

…Дождь лил, и лил, и лил. Небо затянула хмарь, море потускнело, земля пресытилась водой и жирно чавкала под ногами. Глинобитные дома афинской бедноты размякли от влаги, тут и там в городе можно было встретить несчастных, перемазанных бурой жижей страдальцев, которые возились подле своих хибарок, тщетно укрепляя подпорками оползающие стены. Посевные поля превратились в грязь. Виноград запаршивел махровой гнилью. Оливы поникли под тяжестью мокрой листвы, дождь смыл серебряную пыль с плодов.

Жрецы по всей Элладе взывали к Зевсу-вседержителю, моля смирить непогоду. Взывали к титаниде Дионе, возлюбленной грозного Кронида – она также властвовала над тучами. Просили о помощи Посейдона – пускай шторм прогонит дождевые облака. Обращались к ласковой Деметре, хранительнице жизни: неужели ей не больно видеть гибнущие поля? И, конечно, простой люд молил о заступничестве вечно милостивого Аполлона, всеблагого Диониса, хитроумного Гермеса, кроткую Гестию. К небу вздымался жертвенный дым, богачи заказывали у скульпторов золочёные статуи и дарили их храмам, девушки шли в святилища Афродиты, чтобы посвятить богам любовные утехи.

Всё тщетно.

Приближалось время проводить Панафинейские игры. Большие Панафинеи, праздник, который положено было справлять раз в четыре года. Обычно последняя неделя гекатомбеона превращалась в нескончаемую круговерть танцев, песнопений, шествий – днём и ночью, с факелами и венками, с оливковыми ветвями и корзинами, полными даров. Резали жертвенных быков, коз, овец, сжигали малую долю ради божественного угощения, а после раздавали жареное мясо каждому, кто пришёл на празднество. Со всей Эллады съезжались атлеты и музыканты, состязались в силе и искусстве, поэты слагали песни в честь победителей.