Праксис
Шрифт:
Мартинес зачарованно глядел на нее. Кадет Сула, диктующая это сообщение, была не похожа на ту женщину, которую он видел на экране до этого. Она не была похожа ни на шаловливого кадета, ни на усталого воина-победителя, скорее она выглядела потерянно… она казалась одновременно и старше, и младше своего возраста. Старше потому, что выглядела измученной, почти больной. А младше — из-за беспомощного выражения во взгляде, делающего ее похожей на обиженного ребенка.
Может быть, она верила, что найдет Блитшартса живым, гадал Мартинес. А может быть, она знала или даже любила его…
Ему захотелось еще раз
— Лейтенант Мартинес, — позвал его Эндерби.
Мартинес вздрогнул:
— Что, господин командующий?
— Пожалуйста, передайте кадету Суле мои поздравления с успешным завершением маневра. Она проявила и ловкость, и отвагу.
Мартинес ошеломленно смотрел на Эндерби.
— Да, господин командующий.
— Я решил наградить ее медалью «За заслуги»… — Эндерби подумал. — Второго класса. Пожалуйста, подготовьте мне необходимые документы к концу этой смены.
— Так точно, господин командующий.
Так, значит, Эндерби все время следил за происходящим, понял Мартинес. И просматривал все сообщения, как всегда невозмутимо сидя за столом.
— Подготовьте материалы для публикации во «Флотских Новостях», — продолжал Эндерби, — и дайте мне их просмотреть.
— Слушаюсь, господин командующий.
— Да, и еще.
— Что именно, милорд?
— Пожалуйста, укажите кадету Суле на неуместность одного из ее замечаний. В официальных сообщениях не место легкомысленным шуткам.
— Слушаюсь, господин командующий.
Мартинес вдруг понял, что ему и вправду будет недоставать старикана, когда того не станет.
Эндерби рано отпустил домой Мартинеса и Гупта, чтобы успеть на футбольный матч между командами «Славы праксиса» и «Истины праксиса», двух ведущих линкоров флота метрополии.
Мартинес и сам частенько посещал футбольные матчи, но сейчас ему хотелось только встать под душ и нырнуть сразу после этого в постель, а если подумать — то еще выпить немного, чтобы расслабить желваки на мускулах. Выходя из штаба, он завернул в клуб младших офицеров и натолкнулся там на Арта Абаша, подкреплявшегося перед сменой в диспетчерском управлении. Абаша увидел его уже у входа и усиленно замахал рукой, так что Мартинес взял себе стул и направился к нему, морщась на ходу от боли в ногах, натруженных чужеземными сиденьями в диспетчерской.
— Взять тебе выпивку?
— Спасибо, Арт. Сейчас я не отказался бы пропустить по стаканчику.
Перед Мартинесом возник стакан красного вина. Это были знаменитые штабные стаканы с белым керамическим ободком под цвет столиков бара, украшенные к тому же полосками того самого светло-зеленого цвета, что и ковер, — считалось, что на фоне этих, цветов особенно выигрышно смотрится темно-зеленая форма офицерских мундиров.
— Ты меня слышишь, Гари? — в голосе Абаша была странная неуверенность.
Мартинес поднял глаза от стола:
— Что, Арт?
Абаша усмехнулся.
— Не знаю, раздражает ли тебя это — по мне, так это просто забавно, — но ты, похоже, стал знаменитостью.
Мартинес с трудом поднял слипающиеся веки:
— Я? Знаменитостью?
— Боюсь, что так. Ты помнишь, как вчера этот парень
Мартинес поскреб двухдневную щетину.
— Кажется, его звали Панжит?
Абаша нервно хохотнул.
— Да, Панжит Сисс. Ты помнишь, мы были заняты до предела, и я собирался уже повесить трубку. Но он попросил оставить его на канале связи, и как выяснилось, я так и сделал. Автоматически. И он слышал все.
— Все, — повторил Мартинес, пытаясь вспомнить, не сказал ли он по ходу дела чего-нибудь лишнего.
— Все, вплоть до того момента, как моя смена кончилась и я ушел. «Спортивные новости» транслировали все, что мы делали.
— А цензоры не…
— Видимо, по ночам цензура не работает. А может быть, они смотрели футбол — ты же знаешь, Лоудстоун играл против Андирона.
Мартинес осторожно, словно дотрагиваясь кончиком языка до больного зуба, проговорил:
— Но я… то есть мы… мы же не говорили ничего такого…
— Да нет же, — рассмеялся Абаша. — Ничего такого, за что нас стали бы пинать. Ты правда действовал очень решительно, например потребовал у Кандинского проведения спасательной операции, даже не сообщив Эндерби о катастрофе.
Мартинес попробовал рассмеяться, но по сравнению со смехом Абаша его дребезжащий смешок выглядел недостоверно, а сам он судорожно пытался просчитать ситуацию.
Знал ли об этом Эндерби? Если и не знал, кто-нибудь должен был сказать ему об этом. Но конечно же, Эндерби уже знает, что кто-то обратился к Кандинскому с просьбой о спасательных действиях.
Если только в это дело не сунули нос его информаторы. Если только кто-то не толкнул его локтем во время футбольного матча и не сказал дружески:
«Право же, Эндерби, вы даете своим подчиненным слишком много свободы».
Но кто-то должен был это сделать. Флот плавает не только в звездной пустоте, но в первую очередь в море слухов, сведений, домыслов, сплетен, интриг и заговоров. Не прикладывая к этому особых усилий, Мартинес тем не менее был в курсе множества секретов, некоторые из которых (если только они были правдой) были просто леденящими кровь. Но ведь в том-то и дело, что не важно, являлись ли они правдой или нет, достаточно было того, что весь флот знал их. Было известно, что командующий флотом наксидов Точвин, разочаровавшись в сыне, отрубил своему наследнику голову и съел его; было известно, что командующий эскадрой Рэн время от времени приказывает своим кадетам связать его и высечь, а что до жены Эндерби… ну, о ней тоже было известно многое…
То, что у Мартинеса были веские основания не верить всем этим историям, ничего не меняло: во флоте всегда рассказывали истории про флот, и истории эти, как правило, были мрачноваты. Флоту были нужны подобные рассказы, и вот вам еще один: про то, как господина командующего Эндерби выставил идиотом один из подчиненных.
Мартинесу всегда хотелось сделаться героем какой-нибудь истории, но все-таки не такой.
Он чувствовал, что его карьера, в последнее время начавшая ускользать из рук, теперь решительно повернулась к нему спиной.