Поздний ребенок
Шрифт:
Следующую фразу мамы я угадал по ответу Людмилы. Мама, наверно, сказала так: «Это даже хорошо: ты сможешь проверить теперь его чувства». Я думаю, она так сказала, потому что сестра ей ответила:
— Это даже хорошо? Не считаю! И не собираюсь проверять его чувства. А вот реакция его была отвратительной: он не сдержался, он мне нагрубил. Он даже кричал… Понимаешь?
Я боялся, что вернется отец… И услышит. А потом шея его, и затылок, и уши снова зальются краской, как тогда, возле театра.
Что же я натворил?!
— Если
Любит сестра рассуждать: если бы да кабы… Как будто нельзя простить!
Что-то сказала мама.
— Нет уж, все кончено!
Что-то сказала мама.
— Почему будет трудно каждый день видеть? У меня будет сознание правоты!
Мне казалось, Людмила нарочно отвечала какими-то жесткими фразами, чтоб не расплакаться. Мне было жалко Людмилу. И в то же время я злился: разве нельзя простить?
Значит, они работают вместе: «каждый день видеть»…
— Нет, ни за что! — сказала Людмила. — Можно все попытаться понять, но когда унижают твое достоинство… Да, ты права; это даже хорошо, что он так раскрылся. Я вовремя остановлюсь!
Где она остановится? В каком это смысле? На выйдет замуж?.. Я должен предотвратить ее остановку! А то ведь она «мастер четких линий»: как говорит, так и сделает.
Сестра вышла из маминой комнаты. Я усиленно делал уроки…
Пальто уже было у нее на руке: ей стало жарко.
Сестра улыбалась, но фигура у нее была не такой спортивной, как всегда: Людмила чуть-чуть ссутулилась, словно на плечах у нее была тяжесть. Мне опять стало жалко ее… Захотелось помочь.
— Людмила, — сказал я тихо, — я кое-что слышал…
— Ты слышал?
— Не мог же я заткнуть уши! Я хотел убежать на улицу, чтоб не слушать… Но уроки! Сама понимаешь…
— Ты должен был войти в комнату и сказать нам, что слышишь. Это было бы честно.
— Я думал, что ничего не пойму… И поэтому не вошел. Но потом я все-таки понял. А когда понял, что понял, поздно было уже входить.
— Что же ты понял?
— Знаешь, Людмила, когда люди кричат, значит, они волнуются. А если они волнуются, значит, переживают… Ты разве не замечала?
— Какая-то чепуха! — сказала Людмила. Но продолжала слушать.
— Когда волнуются, могут сказать что угодно! Вот мама иногда говорит: «Глаза бы мои на тебя не смотрели!» Это она про меня говорит. Но разве она хочет, чтоб я исчез?
— Это все? — спросила сестра.
«Это все?» — так спрашивает наша математичка, когда у доски плетут ерунду. Но сразу не ставит двойку, а, нахмурившись, ждет: может, все же удастся услышать что-то толковое?
И Людмила ждала.
— Раз он кричал, значит, он волновался… А раз волновался, значит, переживает. Ну, а если переживает…
— Это я уже слышала!
Так тоже говорит наша математичка: «Это я уже слышала!» И вслед за тем сразу
— Это я уже слышала! — еще раз твердо повторила сестра.
Ясно: поставила двойку.
Ведь она слушала меня, как слушали бы шестиклассника, который пришел сдавать экзамен в институт.
— Ничего ты не понял, — сказала Людмила. — И не мог понять!
Еще бы: ведь я ребенок! Почему она этого не добавила? Забыла, должно быть. Просто забыла.
Людмила пошла в коридор, чтоб повесить пальто,
Я снова склонился над книгой. Но думал совсем о другом. «Я должен помочь ей!» — вот какое я принял решение.
6
Я уже говорил, что, если сестра отчитывает меня, то есть портит мне настроение, она дня через два или три обязательно извиняется. Не признается, конечно, в этом, но извиняется: покупает билеты а театр, или берет меня на стадион, где играет в теннис и волейбол, или приносит домой подарок.
В таких случаях подарок она не называет подарком, а говорит мне примерно так:
— Пора тебе уже заняться спортом. Сначала посмотри, как играют другие. Пойдем сегодня на стадион.
Или так:
— С математикой ты не дружишь. Кем же ты хочешь стать в будущем? Разве можно об этом не думать? Испытай свои силы в художественном творчестве. Для начала хоть в фотографии. Я купила тебе аппарат…
Сестра говорит очень строго, как бы не мирится, а воспитывает меня. Но подарок остается подарком.
Я тоже испортил сестре настроение. Даже хуже: я заставил ее страдать! И чем больше она храбрилась (например, надевала платье, которого я раньше даже не видел!), тем яснее мне было, что ей сейчас не до платьев.
В тот день, когда я случайно подслушал ее разговор с мамой, уже вечером, перед сном, я не выдержал и сознался:
— Людмила, это я сказал Ивану, что у тебя есть сын от первого брака. По телефону… Он позвонил и спрашивает: «Это кто говорит?» На меня вдруг что-то такое нашло непонятное… Я и ответил: «Это ее сын». Он говорит: «Какой сын?» А я: «От первого брака!..» Пошутил, понимаешь?
Я сказал так и испугался: «Неужели она подумает, что я вовсе не пошутил, а сказал всерьез? Из-за той ее просьбы… в театре…»
Но сестра, кажется, так не подумала. И даже не рассердилась. Не рассердилась!..
— Дело совсем не в этом, — сказала она. — Дело в реакции… Впрочем, ты не поймешь!
— Но ведь если человек кричит, значит, он волнуется, а если волнуется…
— Это я уже слышала!
Больше я советов ей не давал.
Я прекрасно во всем разобрался, все, мне кажется, понял, но, по мнению Людмилы, не должен был разбираться и понимать. Не имел никакого права! И не мог помочь ей открыто. «Почему? — злился я. — Почему?!»