Поздний разговор
Шрифт:
– Вы находитесь в Берлине. Возвращение домой всецело зависит от вас.
– Чего вы хотите? Где профессор Чагин?
– В свое время вам об этом скажут. А сейчас отдыхайте с дороги. Слева - комната, там вы будете жить. Справа - лаборатория, где мы вместе будем работать.
В комнате было уютно: кровать, диван, книжная полка, приемник, тумбочка, ковры... За ширмой - что-то вроде столовой. Стол накрыт.
– Что все это значит?
– спросил я.
– Немедленно отправьте меня в наше посольство.
– Я не уполномочен отвечать
– А кто вы такой, черт побери?
– взорвался я.
– Называйте меня "мой друг".
– Слишком много чести. Учтите, если я не получу объяснений, объявляю голодовку.
– Не советую, - ответил он и ушел.
Вскоре меня начали таскать по подземелью от одного чина к другому. Положение прояснилось. Мне напрямик предложили сотрудничать с немцами. Обещали все, что обещают в таких случаях: деньги, виллу, славу... Говорили, что профессор Чагин уже приступил к работе над синтезом белка и я зря упрямлюсь. Но я не верил ни одному их слову.
Через какое-то время я обнаружил у себя на столе газету. Там была помещена моя фотография и крупным шрифтом напечатана просьба о предоставлении мне, молодому русскому ученому, политического убежища в фашистской Германии. Фальшивка, а как ее опровергнуть? Я ведь не мог поговорить с кем-либо из нашего посольства, обо мне могли думать разное...
От разговоров перешли к пыткам. Вспоминать не хочется: как пытали гитлеровские заплечных дел мастера, знаете.
Я потерял представление о времени, и не могу сказать, через сколько дней это случилось. Но однажды двое солдат внесли в мою комнату какой-то черный продолговатый ящик и осторожно открыли его.
Я подошел. В ящике, свернувшись калачиком, лежала девушка в летнем платьице с короткими рукавами. Наклонившись, я ахнул: это была Нина.
– Они ее выкрали из клиники?
– не выдержал я.
– Вы ужасно догадливы, - усмехнулся Руссов.
– Они хотели заставить меня работать, а для этого годилось все. Ведь наука может не только продлевать людям жизнь, но и убивать их. Им хотелось, чтобы я занялся именно такой наукой.
Нина была еще очень слаба после операции. Когда нас оставили вдвоем, она рассказала, как ее выписали, посадили в машину, привезли на аэродром. Думала, летит домой, а оказалось...
В свою очередь и я рассказал о том, что случилось со мной и профессором Чагиным.
Мы проговорили всю ночь.
Потянулись трудные дни в неволе. В то время до синтеза белка было еще далеко, но немцы знали о моих успешных начинаниях и всячески пытались выведать о них.
Мы решили бежать. Для этого нужно было сохранить силы, усыпить бдительность врагов. Поэтому мы согласились работать в лаборатории - так, ради видимости.
Днем мы возились в лаборатории, причем немцы-"ассистенты" фиксировали буквально каждую мелочь. Ночью же я не мог уснуть: все думал, как запутать своих "опекунов".
О профессоре Чагине известий не было.
Надо
Как войти в доверие?
В лаборатории у нас ничего не получалось. Срывались даже самые простые опыты. Нина уговаривала меня что-нибудь сделать, хоть для видимости, но я не мог. Это означало бы предать себя и свою науку.
– Или вы будете работать, и работать хорошо, - сказал лысый толстяк, когда-то назвавшийся "моим другом", - или ваша невеста очутится в концлагере.
И ее отняли у меня.
Принимать решение мне не пришлось. К счастью или к несчастью, уж не знаю, как сказать, я тяжело заболел. Сказались испытания последних месяцев. Врачи поставили диагноз: истощение нервной системы, горячка. И я очутился в госпитале.
Оправившись после болезни, я отдался работе. Нина была права - иначе доверия не заслужишь. "Рвение" мое заметили. Вскоре разрешили выходить на улицу. Как правило, меня сопровождали двое каких-то типов, но это уже была победа.
Была зима, холодная, вьюжная. По вечерам я бродил по улицам, не ощущая мороза. Мои сопровождающие уныло плелись сзади, тихонько кляня меня и свою собачью службу. Как-то они пригласили меня в кабачок погреться. Мы зашли. "Грелись" они основательно, я только успевал подливать. Когда стемнело, я встал и сказал, что мне нужно в туалет. Один из охранников, пошатываясь, пошел за мной. В туалете я оглушил его и выскочил на улицу. Найти наше посольство труда не представляло.
Руссов посмотрел на часы.
– Ну что ж, будем закругляться. В посольстве меня встретили сочувственно, но сдержанно, - до выяснения обстоятельств. Выяснились они достаточно быстро, и наше правительство потребовало немедленно освободить профессора Чагина, меня и Нину и отправить на Родину.
Первым освободили Чагина. Мы его еле узнали, таким он был истощенным. Профессора держали взаперти полуголодного, но так ничего от него и не добились. Теперь все заботы были о Нине. Ее задерживали под разными предлогами. Мы уже думали, что Нины нет в живых, когда вдруг пришло сообщение, что девушку можно забрать из концлагеря. Работники посольства тут же выехали за нею, и к вечеру я ее увидел.
Иван Романович тяжело сглотнул комок, засевший в горле, на щеках его резко обозначились твердые желваки скул.
– Они замучили ее, сволочи. Она умерла через несколько дней после того, как мы, все трое, вернулись в Минск. А потом... А потом была война. Налибокская пуща, где я партизанил, и в сорок четвертом - взорванный фашистами университет, разграбленные лаборатории. От них и до моего нынешнего открытия - годы напряженного труда. А о труде этом рассказывать, сами понимаете, не очень-то интересно: опыты, опыты - длинная цепочка опытов, разочарований и неудач - и вот это.