Поющие Вечности
Шрифт:
– Что это было, зачем? – недоуменно спросил Артур, распрямляясь, – звук был так силен, что заставил его непроизвольно согнуться.
– Скоро увидишь. – Довольно усмехнулась Лина. – Надо немного подождать. А пока ждем – подумай. Хоть и наказанная, я все еще остаюсь Дини Ши. Кровавой охотницей, на языке людей. Как ты думаешь, почему, несмотря на всю дисциплину, все эти правила, уставы, законы и запреты, нас называют именно охотниками, а не скажем солдатами, воинами, бойцами, или стражами?
Артур пожал плечами. Думать на таком холоде решительно не получалось.
– Подсказка. – Видя его печальную физиономию, смилостивилась Лина. – Два раза в год, в ночи весеннего и осеннего равноденствия, с членов ордена снимаются почти все запреты. И тогда, – мы выходим на охоту, и горе тем, кто встретится нам в эти ночи. Смерть и горе!
– Дикая Охота? – Изумленно спросил Артур, наконецто припомнивший эту старую и страшную легенду. Так это вы?!
– Да. – Горделиво отозвалась девушка.
– Но при чем здесь эта история? – Все еще не понимал бард. – И чего мы здесь ждем?
– Не «чего», а «кого». – Снисходительно ответила Дини Ши. – Ладно, уж, скажу прямо. Разве ты гденибудь, хоть раз слышал, чтобы Дикая Охота проходила пешком? Все охотники – всадники. И я – тоже! – И словно в ответ на её слова, с холма, где располагался сид, донеслось громкое ржание.
* * *
Конь был прекрасен. Стройный, великолепно сложенный вороной жеребец, настолько высокий, что макушка Артура, едва доставала ему до седла. Впрочем, помимо роста, у Мунина (названного так в честь ворона, принадлежавшего предводителю асов) имелись и другие важные отличия от человеческих лошадей. Его хвост и грива, казалось, не имели ничего общего с материальным миром, и более походили на клочья темного дыма, неведомо как сохраняющие свою форму поблизости от тела и расплывавшиеся длинным, полупрозрачным шлейфом, тянущимся на несколько метров за скакуном.
Как горделиво пояснила Лина, грива Мунина, помимо своей красоты, являлась еще и очень неплохим щитом, укрывавшим наездника от практически любых физических и большинства магических атак, а прикосновение хвоста рассеивало практически любые, в том числе и защитные заклинания.
Да и глаза коня, тоже были отнюдь не просты. По крайней мере, Артур, заглянув один раз в то, что наполняло глазницы этого создания, поспешно отвел глаза, и в дальнейшем, внимательно следил за тем, чтобы не встречаться с Мунином взглядом. Не надо это было барду. Совершенно не надо.
В общем и целом, конь был идеалом. Идеалом прекрасным и недостижимым. И идеальность данного образца магического животноводства была подтверждена немедленно по появлении Мунина в непосредственной близости от барда. Ну не складывались както у Артура отношения с идеалами… И сам он был далеко не красавец, и женщины, что возносились им на пьедестал Идеала, не шибкото интересовались потрепанным молчаливым Бардом,
Для начала, ворвавшийся на полном скаку жеребец, стремящийся на зов своей хозяйки, не нашел ничего лучшего, как остановиться правым передним копытом точно на нежно любимой левой ноге барда. Немного обшарпанный, но все еще прочный и надежный ботинок из жесткой кожи спас Артура от перелома костей стопы, но вот от острого приступа головной боли, увы, уберечь не смог.
Причем здесь головная боль? Просто, в тот момент, когда тяжелое копыто этого «мерина не кастрированного» опустилось на ногу парня, он на одно ослепительное мгновенье, напрочь позабыл о своей бардовской сущности, ненадолго превратившись в простого русского человека. И этот простой русский человек, простыми русскими словами выразил всю степень своего негодования подобными действиями четвероногого диверсанта.
Это был длинный и подробный рассказ. Краем сознания, Артур понимал, ругань, – это просто глупость, но – наболело. Мучительная смерть и странное воскрешение, навешенная на него ответственность за чужую жизнь почти совершенно ему неизвестной туатыполукровки объявленной его телохранителем, информация о нависшей над Землей угрозе, которую следовало както устранить, странное, и совершенно непонятное «выпадение времени», изза которого он из начала лета две тысячи восемнадцатого года, переместился в конец осени, причем неизвестно которого года… Отдавленная нога явилась маленьким камешком, стронувшим лавину, последней каплей, переполнившей чашу терпения, и разум Артура инстинктивно выбрал самый безопасный и безобидный способ разрядки.
В его громком и эмоциональном рассказе было все. Артур вспомнил о родословной попавшего под горячую руку жеребца, прошелся по его сексуальной ориентации и пищевым предпочтениям. Затем кратко помянул о блестящих перспективах карьеры Мунина на заводе по производству конской колбасы. Не забыл бард и старозаветного, прославленного во множестве былин «волчья сыть, травяной мешок», отдельно оговорив, что именно в те давние времена, близко контактировавшие с этими четырехкопытными тварями люди, наиболее точно выразили их внутреннюю сущность.
Затем, на прощанье, он вернулся к современности, пожелав жеребцу осчастливить собой какойнибудь ветеринарный институт, где его смогли бы использовать наиболее подобающим образом, для острых опытов, или, хотя бы для производства сыворотки от змеиных укусов…
Выразить свои эмоции, не сдерживаясь в словах и не выбирая выражения, оказалось искренним счастьем и принесло большое облегчение. Правда, спустя всего пару мгновений, Артур уже жалел о своей несдержанности, так как, в результате, к не такой уж сильной боли в ноге, добавилась куда более сильная головная боль, но было уже поздно. Да и… Оно того стоило! Впрочем, стоило оно того, или нет, но голова все равно болела просто зверски, а привычной аптечки со спецпрепаратами, всегда находившейся в специально перешитом кармане камуфляжа, сейчас на месте не было.