Поймать тишину
Шрифт:
Почти всегда помогал отец. Он хоть и пенсионер, но был ещё крепок. В загонке сыну старался не уступать. Ручку идёт за следом – знай поторапливайся, а то смахнёт, как одуванчик.
Взмокреют рубахи на Суконниковых, застит глаза солёный пот, захочется хлебнуть студёной водички – стой, работа!
– Перекур! – оборачивается к отцу Петька. – Косы точнуть надо да попить.
– Всё б вы, бляха, пили, – недовольно бурчит Тимофей. – А поточить не мешало бы.
– Вот и я говорю.
Сядут уставшие косари под чахлой степной кислицей,
– Двадцать первый век на дворе, а нас будто в первобытный строй откинуло, – сокрушается Петька.
– Ещё не туда вас забросит, – снова ворчит отец. – Бабка рассказывала, как они на хозяев работали. Сдыхать будешь, а он тебе лишней копейки не заплатит. Так что попили – и в борозду, чтоб своё было!
– Ты прям ко мне сегодня неравнодушен, – косится сын, с тоской понимая, что старший говорит правду.
– Да я так, не обращай внимания.
– Наведи и мою косу, – просит Петька отца. – Я яблочка разыщу.
– Не рвал бы зеленца, а то живот скрутит, – деловито советует Тимофей, встав и примеряясь бруском к косе.
Вжих, вжих, вжих! – раздаётся глухой металлический звук.
– Тупущая, бляха! Будто ты ней не траву косил, а дрова рубил.
– Ничего, поправится. – Петька откусывает зелёный бок найденного крохотного яблочка-кислицы и, скривив скулы, бросает его подальше в высокую траву. – Вот это кислятина! Аж челюсти свело!
– Я говорил, – ухмыляется отец.
Наточив косу, осторожно кладёт её поодаль.
– Гляди не наступи, – деловито предупреждает. – Теперь будет брить, как лезвием.
Снова сел. Вскинув взор в безоблачное небо, припомнив о чём-то далёком, задумчиво продолжает:
– Помнится, косили коллективное, в пойме реки. Сначала на колхоз, а потом для себя. Становимся человек двадцать мужиков – и пошли по ручке. Гоны длиннющие! Две, три ручки в день пройдёшь – всё! К вечеру от усталости руки-ноги трясутся. Зато весело. Это где-то в пятидесятых годах…
– О, куда нас отбросило! – нетерпеливо перебил Петька, присаживаясь рядом с отцом.
Тот будто не слышит, ворочает языком:
– Вручную всё накашивали, бляха! Тогда многие по корове держали, не больше. Это теперь богатеем. Ну я о чём и к чему… Кормакова знаешь?
– Деда Степана? Знаю, а как же…
– Он постарше. Теперь ему годов под девяносто. А в ту пору молодой был, здоровый как бык! Мы на длинных перекурах косы отбивали, а кто не умел, тот к дядьке Егору Иванцову обращался. Всём уваживал, мастер на все руки был. Так вот Степан Кормаков своей косой никогда ни сам не занимался, ни дядьку Егора не просил. Косит, как все, не отстаёт. А как объявят перекур – косу в кусты и идёт баб щупать. Они рядом уже сушёное сено гребут, песняка давят. Весело! Однажды Никита Чернов…
– Ванькин отец? – живо переспросил заинтересовавшийся рассказом Петька.
– Он самый, царствие ему небесное. Приметил, что Степан косой не занимается, принёс её дядьке Егору.
– Не зря до таких лет дожил, – улыбаясь, восхищённо заметил Петька. – Хоть бы половину осилить. – Отхлебнув из термоса ещё водички, поднялся, с неохотой поглядывая на лежавшую в траве косу. – Хошь не хошь, а надо махать!
– Да, сынок, – закопошился, вставая, Тимофей. Встав, поморщился. – Что-то сегодня под левой лопаткой, как колючку загнали… – невольно слетело с губ.
– Ты б, отец, не напрягался сильно. Я уж докончу балочку в одного, – с тревогой в голосе осторожно посоветовал Суконников-младший.
– Ничего, ничего! И так не напрягаюсь. Сенца заготовим – и на диван. А тебе ещё на работу скакать, – бодро отчебучил Тимофей, мысленно ругая себя за то, что невзначай проговорился.
– Да уж как-нибудь. – Петька глубоко вздохнул. Выдохнув, поднял косу и, умело размахнувшись, продолжил класть в валок душистый, выше среднего травостой.
Отец не спеша пошёл ручку за следом.
Здоровый от природы, он в свои семьдесят с «хвостиком» был неисправимым романтиком. Часто вспоминал о том, как в детстве четыре раза убегал на фронт; как его ловили и возвращали, а он убегал снова и снова. Теперь всей душой хотелось помочь сыну, внучатам, чтобы не знали нищеты и суровых голодных дней, которые пришлось пережить ему – Тимофею.
Умело пластая косой пырей и дикий горошек, он нет-нет да и замедлялся. Украдкой, чтобы не заметил Петька, натруженной ладонью потирал широкую волосатую с проседью грудь. Внутри пекло, будто склянку с горчицей опрокинули…
Сена в тот год Суконниковы всё же накосили. Даже успели сгрести и поставить на пологих склонах балок приземистые аккуратные копёнки.
– Всё, батя, в Вертячем пары доделаем, тогда вернёмся в Краюху, – довольно предполагал Петька. – Свозить будем сенцо. Чего ему в степи недобрым людям глаза мозолить.
Отец молчал. Не хотел тревожить сына…
В наступившую субботу Суконниковы топили баню.
Первыми перекупались Елизавета, детишки.
Петька был на смене, дома ожидался только поздним вечером.
Пошёл мыться Тимофей. Любитель париться – в тот раз он веника в руки не взял. Вдоволь накупавшись, вышел на крылечко бани и довольным взглядом окинул двор. После шагнул и, удивлённо ахнув, ничком упал на аккуратно выкошенную садовую лужайку. Инфаркт.
Так не стало Петькиного отца, бывшего кузнеца, хорошего краюхинского мужика Тимофея Бляхи.