Поймать солнце
Шрифт:
И замираю.
Облако неверия клубится вокруг меня, когда мои глаза встречаются со знакомыми темно-зелеными.
Я ахаю. Задыхаюсь. Пошатываюсь, качаюсь и дрожу.
Он смотрит на меня с края кухни, и в его взгляде читаются сильные эмоции. Его голос срывается, когда он говорит с улыбкой, которую я не видела с пятнадцати лет:
— Привет, Пятачок.
Последнее, что я слышу, это мой собственный истошный крик.
Затем меня подхватывают мамины руки, когда я падаю без сознания.
ГЛАВА 33
ЭЛЛА
Джона
Джона.
Сидит.
Рядом со мной.
На диване.
Мама прижимает салфетку ко рту и носу, сидя напротив меня и поглаживая мои волосы, пока мое тело сотрясает сильная дрожь.
— Я же сказала тебе подождать на кухне, — ругает мама, ее голос звучит искаженно. — Я хотела подготовить ее. Она еще очень хрупкая, Джона.
— Я ждал годы. И не мог больше ждать.
Это обман.
Все это не по-настоящему.
Я все еще в коме.
Черт возьми, я все еще в коме.
Я щипаю себя за кожу, дергаю за волосы, топаю ногами.
Проснись, Элла.
Проснись!
Ничего не меняется.
Я поворачиваю голову влево, и Джона по-прежнему рядом со мной, его рука лежит на спинке дивана, на его лице читаются любовь и беспокойство, когда он гладит меня по спине и говорит, что все в порядке.
— Нет, — хриплю я. — Нет, нет, нет. Ты не настоящий. Я… я не…
— Я настоящий. — Джона берет меня за плечи, удерживая неподвижно, пока я мысленно и физически теряю равновесие. Смотря в мои глаза, он заставляет меня посмотреть на него. — Сделай глубокий вдох. Дыши, Элла. Я настоящий. Я здесь. Я так чертовски скучал по тебе.
Я хмурюсь.
— Нет.
Мама сжимает мое предплечье, всхлипывая с другой стороны от меня.
— Милая, мне так жаль, что я не сказала тебе раньше, — выдыхает она. — Я не хотела обнадеживать тебя, если бы у тебя ничего не получилось… Ты прошла такой долгий путь. А потом произошел несчастный случай, и я была в ужасе. Это так сложно осознать, а ты едва держалась на ногах. Я думала, что верну своего мальчика, а потеряла девочку. Мне казалось, что Вселенная заставляет меня выбирать.
Ее слова растворяются в тумане.
— Как… как долго?
Пауза.
— Январь, — шепчет мама.
Январь.
Сейчас апрель. Сейчас апрель, а мой брат уже три месяца как вышел из тюрьмы, из камеры смертников, а я только сейчас узнала об этом.
Я чувствую, что меня сейчас стошнит. От изумления, от отчаяния, от душераздирающего неверия.
— Он гостил у друга в Шарлотте, — продолжает она срывающимся голосом. — Я подумала, что так будет лучше, пока ты полностью не поправишься. Мы не знали, какими будут долгосрочные последствия травмы мозга и как ты перенесешь столь сильный шок. Я хотела…
— Как? — Этот вопрос звучит как требование, а не как вопрос. Я в оцепенении смотрю на Джону.
Но никогда так, как сейчас.
Никогда настоящим, во плоти, достаточно близким, чтобы прикоснуться.
В свои двадцать два года он выглядит старше. Закаленный временем, бесплодными стенами камеры и бог знает чем еще. Вдоль правой скулы тянется шрам, а под глазами залегли темные тени.
Я встаю.
Я нахожу в себе силы и встаю на шаткие ноги, и мама протягивает руку, чтобы поддержать меня.
— Как, — повторяю я, эмоции нарастают, закипают, достигают пика. — Скажи мне, как. Скажи мне, как это может быть реально. Я не могу в это поверить. Я не верю, я отказываюсь. Этого не может быть. — Слезы падают быстро, яростно.
У Джоны дёргается мышца на челюсти, когда он смотрит на меня. Большая рука поднимается, проводя по густым медным волосам. Светло-каштановые с рыжеватым оттенком. Густые на макушке, выбритые по бокам и сзади. Ногти окантованы грязью, а костяшки пальцев пересекает еще один шрам — бледная выпуклая складка.
— Это долгая история, — говорит он.
— Уверена в этом. Расскажи мне все. Прямо сейчас. — Я не могу перестать плакать. Мой голос звучит на десять октав выше обычного, скрипит от отчаяния. — Я была там, в зале суда, когда тебя приговорили к смерти, — кричу я. — К смерти, Джона! Люди просто так не выходят из камеры смертников.
— Иногда это происходит, — бормочет он.
— Ты сбежал? — Я обеими руками откидываю волосы назад, благодарная за то, что мама все еще держит меня. Я мысленно нахожусь в свободном падении и едва могу удержаться на ногах. — О, боже… ты сбежал.
— Что? Нет. Господи, Элла.
— Тогда скажи мне, как это возможно. Я не могу этого понять. — Я плачу, качая головой, впиваясь ногтями в кожу головы.
Мама отвечает первой.
— Я долго добивалась отмены его приговора, Элла, — говорит она мне. — Это не произошло в одночасье. Я занималась этим с того момента, как они огласили приговор. Все эти поздние ночи за компьютером, разговоры по телефону… так я боролась за свободу твоего брата.
— Ты не сказала мне, — выдыхаю я.
В ее глазах мерцает боль.
— Я не могла, малышка. Я видела, как это повлияло на тебя, как эмоционально, так и душевно. Ты была зла, растеряна, потеряна. Я решила скрыть это от тебя, потому что не хотела, чтобы ты несла на себе груз новых разочарований, если ничего не получится. Это был мой способ оградить тебя от непредсказуемых американских горок, которые возникают при борьбе за справедливость.
Я опускаюсь на пол в гостиной, разваливаюсь и дрожу.
— Но людей не просто так приговаривают к смертной казни, — выдавила я из себя. — Эти… улики. Даже я думала, что ты виновен. Я поверила! — Я прижимаю ладонь к груди, переводя взгляд на Джону, и чувство вины душит меня. Мои легкие наполняются им, они сжимаются. — Джона… ты был там, на месте преступления. Ты был весь в их крови.