Повстанцы
Шрифт:
Буря быстро промчалась. Когда туча перешла на восток, с запада небо стало светлеть, желтеть, вскоре появились синие островки. Кое-где запестрели полосы солнечных лучей, и вот на сползшей вниз темно-серой туче появилась огромная радуга, переливаясь всеми цветами.
Адомелис смотрел на эту чудесную ленту, упиравшуюся концами в землю. Но вскоре остатки тучи укрыли солнце, лента потускнела и пропала, исчезло и восхищенное выражение с лица Адомелиса.
— Пойду я домой, Пятрас, — тихо произнес он. Взгляд его затуманился, веснушчатое лицо еще посерело, он словно съежился, стал меньше ростом, тихо выскользнул за калитку
Пятрас принялся прокапывать во дворе канавки, чтобы скорей стекала вода.
Это лето было тяжелым не для одних только шиленских Бальсисов. Вся деревня жила впроголодь, не зная, откуда наскрести пригоршню-другую зерна, чтоб истолочь его в ступе и испечь хотя бы мякинника. Такой хлеб осторожно вытягивали из печи, но, когда резали, он все равно рассыпался, и есть его приходилось горстями. Счастливчики, у кого корова поудойнее. Из остававшегося молока женщины сбивали масло, выжимали сыр, а коли хорошо неслись куры — собирали дюжину или целых полкопы яиц и все везли в Кедайняй или Паневежис, чтобы купить ржи. Другие обращались за помощью к королевским или чиншевикам, если среди тех водились родня или знакомые.
Когда Винцас Бальсис воротился с зерном и гостинцами, в семье был большой праздник. Отец пересыпал рожь из ладони в ладонь, внимательно разглядывал, пропускал зернышки, как воду, между пальцами, ощущая несказанное удовольствие, когда они легко соскальзывали обратно в мешок.
— Хороша ржица! — восхищался старик. — И мякины не видать. Достать бы такой на семена. Осенью опять Винцаса отряжу — может, Антанас обменяет какую-нибудь мерку.
Мать и дочери отведали теткиного рагайшиса и сыра. До чего рагайшис вкусный! Мягкий, рассыпчатый, выпеченный, а пахнет!.. Ну, сыр как сыр — и наш не хуже…
Пока отведывали гостинцы, Винцас рассказал про Лидишкес. Все дивились дядиной жизни. Но Винцас от дяди не в особом восторге:
— Скуп. Все, как у купца. Думаете, зерно легко выдал? На продажу, вишь, ему требуется, денег, дескать, много надобно. В Паневежисе, мол, хорошо платят. Только тогда отсыпал, когда Пятрас сказал, чтоб из жалованья удержал. В клеть меня не допустил, а там, говорят, в закромах всякого хлеба немало. И муки полный чан.
Отец заступался за дядю и даже не очень-то верил Винцасу. Антанас с малых лет был добросердечным. Да и как подрос, никого не обижал, помогал, сколько мог. Как же он так переменился?
— Богатство спеси сродни. У кого мошна туга, тому больше и хочется, — рассуждал Винцас.
Мать очень беспокоилась за Пятраса. Не много сумела она выведать от Винцаса. Поэтому, улучив минутку, опять перевела разговор на старшего сына:
— Довольно уж дядю обговаривать! Трудится, бережет, вот и разжился. Кому бог подает, у того и есть. Лучше про Пятраса расскажи. Не позабыл ли он нас у этих королевских?
— Много ли я его видал? Даже поговорить не успел, — оправдывался Винцас. — Про нас не забыл, а пуще всего — про Катре. Как я сказал, что она в поместье, будто его кто ножом полоснул. А я утешал и Катре выгораживал, только не
Так и не разузнала Бальсене про первенца. Одним была довольна, что в Лидишкес житье не только побогаче, но и поспокойнее. Пожалуй, Пятрас там не впутается ни в какие передряги.
Так и подмывало Бальсисов, особенно женщин, рассказать соседям, что Винцас проведал дядю, похвалиться рожью, гостинцами. Однако заранее было уговорено — никому ни слова. Про лидишкского Антанаса Бальсиса знали на селе немногие, а пока Пятрас там скрывается, лучше никому и не заикаться. Но Катре решили дать знать. В поместье и в хозяйстве работы было много, и потому ни Винцас, ни девушки всё не могли выбраться навестить Катре. Наконец представился неожиданный случай с нею встретиться.
Старый Даубарас после несчастья уже не вставал с постели, с каждым днем ему становилось все хуже. За несколько дней перед поездкой Винцаса в Лидишкес по селу пронеслась весть, что больной совсем ослаб, задыхается, кровью харкает, а иногда и человека не узнает. Тяжелым бременем лег недужный в такую пору на плечи дочери Пятре и ее мужа Микнюса. Зять с работницей Евой выбивались из сил, чтоб за четыре дня выполнить барщину, а в остальное время управиться с работой в хозяйстве. А Пятре и дома все справить, и за детишками приглядеть, и за хворым ухаживать. А тут кончаются хлеб, и крупа, и забелка, хоть ты разорвись, хоть живьем в могилу полезай! Одно счастье — Буренушка отелилась, и молока хватает для ребят и больного.
В начале июля уже всей деревне было известно, что дни Даубараса сочтены. Односельчане, хоть у самих много забот, по мере сил старались помочь больному и его семье. Хорошим соседом был Даубарас, по всей деревне самый работящий и разумный. Где в хозяйстве побольше работников, оттуда высылали парнишку или девчонку то навоз высыпать, то вспахать, взборонить, сено скосить, а иногда и денек отработать на барщине. Шиленские хозяйки чем можно помогали Микнювене, заботились о больном.
Однажды Бальсене, придя проведать соседа, вытащила из узелка полкаравая хорошего, немякинного хлеба и сказала Микнювене:
— Дай отцу, может, с молоком кусочек прожует.
— Ой, что за хлебец! Откуда такой муки достали? — дивилась молодая хозяйка.
— Отец откуда-то наскреб. И сама не знаю. Мы тоже хлеб приканчиваем.
Сташене и Кедулене славились по всему селу умением — излечивать травами и корешками всякие недуги. Сташене раз покопалась в котомке и сунула Микнювене ворох сушеных трав:
— Принесла я тебе, Петряле, золототысячник. Отвари и давай отцу натощак каждый день по кружечке. Очень помогает от всякой сердечной немочи. Не иначе — как падал, сердце отшиб. А может, и легкие. В другой раз принесу васильков. Кашель остановят и мокроту.
Но самым первым знатоком недугов и зелий была старая Пемпене.
Теперь, когда тяжко занемог ее благодетель, Пемпене, откуда ни возьмись, а уж и плетется вдоль забора к Даубарасу. Ненавидели бабы эту ведьму, и если кто из них сидел в это время у больного, то немедля убирался восвояси. А Пемпене подставляла скамеечку, садилась в ногах у больного и долго и молчаливо разглядывала его изможденное лицо. Старик, хоть, бывало, и дремлет, сразу чувствовал устремленный на него острый взгляд. Будто живительная струя касалась его лица. Он старался собраться с мыслями, хмурил брови и произносил: