Повстанцы
Шрифт:
Он крепко стискивает дубину, нащупывает топор за поясом и от сараев направляется к хоромам. Но прежде всего решает обойти хлев. Ему показалось, что там за углом замаячила какая-то тень. Но нет, все спокойно — верно, ошибся.
Вот у хлевов тот самый колодец. Кат уже отходит в сторону, но вдруг ощущает неодолимое желание взглянуть, куда очертя голову прыгнула эта девка. Дрожь охватывает Рубикиса, и от суеверного страха сжимается сердце. Как во сне, он подходит к колодцу и нагибается. До воды недалеко, и он видит как в зеркале быстро пролетающие тучи и свою черную голову.
Откидывается и пятится назад на несколько
А месяц вынырнул на чистую полосу неба. Серебряным светом залило деревья, постройки, двор и колодец. И вот перед Рубикисом встает страшная, незабываемая картина: у колодца — окровавленная девушка, посиневшие губы, распухшее лицо, остекляневшие глаза, растрепанные темные волосы.
Рубикис отряхнулся, дернул головой и пошел уже прочь, как вдруг из-за хлева выступил мужчина. В то же мгновение кат сообразил: это Пранайтис.
Животный ужас охватил Рыжего. Вместо того чтобы нанести врагу удар дубиной или топором, как он намеревался, Рубикис бегом пускается к хоромам. Пранайтис гонится. Выстрел. Мимо. Рыжий бежит Вокруг большой клумбы напротив барского дома. А Пранайтис прыгает через грядку и оказывается перед беглецом.
Грянул второй выстрел, и кат рухнул ничком.
Пранайтис, словно удивленный, остановился у тела. Медленно перевернул его ногой. Рубикис вздрогнул, судорожно стиснул кулаки и затих. В лунном свете тускло белело его лицо, а за поясом, из-под сермяги, сверкало острие топора.
Вдруг две собаки из кустов яростно накинулись на Пранайтиса. Одну он отшвырнул ногой, метким выстрелом из второго пистолета уложил на месте. Другая с воем исчезла в кустах. Пранайтис обежал вокруг хором и из сада бросился к веранде.
Юркевич еще не уснул, когда на дворе раздался первый выстрел. Он соскочил с постели, выбежал из комнаты и бросился к слуховому окну со стороны двора. В это самое мгновение Пранайтис, перемахнув через куртину, встал перед Рубикисом.
Второй выстрел заставил юриста, отойти от окна. Он кинулся в свою комнату, схватил ружье и сразу же услышал собачью возню и третий выстрел. Потом — топот бегущих ног со стороны сада.
Осторожно открыв дверь, Юркевич вышел на балкон. Тут же появился и разбуженный шумом управитель. Перегнувшись через балконные перила, они заметили человека, который возился с замком у дверей веранды.
— Пранайтис… — прошептал Пшемыцкий. — Ломится к пану. Позвать на помощь…
— Ни звука! — просипел юрист.
Он решительно вскинул к плечу ружье.
Когда Пранайтис увидел на земле тело Рубикиса, единственная мысль молнией прорезала его сознание: теперь — Скродского! Он знал, что в комнату пана легче всего проникнуть через веранду.
Попробовал отпереть дверь своими ключами. Но руки дрожали, и ключ никак не попадал в скважину.
"…На крупного зверя и пороха не жалко…" — вдруг отдались в его ушах слова Гугиса, и он увидел хитро прищуренный глаз юркого провожатого.
"…Да, Пятрас, на крупного зверя пороха не жалко", — мысленно повторяет он товарищу эти слова, налегая на двери.
Вдруг послышался скрипучий вопль пана Скродского:
— Помогите! Спасите! Караул!
С балкона раздался выстрел.
Пранайтису показалось, будто большой черный зверь, встав на дыбы, ударил его лапой по голове.
Темный, тяжелый клубок навалился на грудь
Все исчезло.
Поздним ноябрьским вечером ксендз Мацкявичюс сидел погруженный в тяжелые думы.
На дворе выл ветер, мелкий дождик временами, шипя, стучал в окна. Жалобно визжали щели в дверках печи, уныло постукивала вьюшка, свистел дымоход, глухие звуки отдавались у конька на кровле. Но в комнате у ксендза тепло. Марцяле тщательно позатыкала окна и отлично топит печь.
На столе — горящая сальная свеча, раскрытая книжка, несколько листов бумаги. Мацкявичюс, быстро посасывая раскуренную трубку, принимается расхаживать из угла в угол. Он всегда так делает, когда нужно что-нибудь обдумать. А на этот раз есть над чем поразмыслить. Только что вернулся он из Жемайтии. Побывал во многих местах, много наблюдал и испытал.
Власти там начинают бдительно следить за неблагонадежными, в особенности — за теми, кто поддерживает связь с Тильзитом и Клайпедой и кого подозревают в получении запрещенной литературы, а может, и оружия. Из-за прокламаций Акелайтиса возбуждено большое политическое дело. Привлекаются к ответственности не только Акелайтис со студентом Буцавичюсом, но и еще два помещика — Раевский с Монтвилой, и поселянин Кукутис. Буцавичюс и Монтвила уже заключены в Вильнюсскую цитадель, за Кукутисом охотится полиция. Виленский генерал-губернатор Назимов отдал строгий приказ об аресте Акелайтиса. Виновные в укрывательстве или в упущениях при розыске будут преданы военному суду.
Шилингас, встретив Мацкявичюса, рассказал, как Кудревич в Сурвилишкисе сбил с толку жандарма, которого прислали из Каунаса для задержания Акелайтиса. Тот скрылся и, можно надеяться, уже успел удрать в Пруссию.
Недреманное око власти ощутил на себе и сам Мацкявичюс. В Жемайтию он ездил не для развлечения, но по епископскому вызову. И вот он вернулся, отбыв тяжелое наказание. Епископ долго ругал его, приказал три дня отправлять реколлекции, а кроме того, пригрозил перевести его под самую Курляндию, если не перестанет мутить людей. В генерал-губернаторской канцелярии полно жалоб и рапортов о его речах и проповедях в Пабярже, Паневежисе и других местах.
Вспоминая разговор с епископом и наложенную им кару, Мацкявичюс еле сдерживается. Да, он понимает, каково положение епископа, какие требования предъявляют ему власти. И все же он не может отделаться от горечи.
За что его бранили и наказывали? За то, что он выступал против несправедливости, ободрял страждущих, поруганных людей. Для себя он ничего не добивался. В вечной нужде, окруженный ненавистью помещиков и насмешками соседних ксендзов, нередко измученный и голодный, вот уже много лет он без устали ездит по деревням, то поучает, то успокаивает, то укоряет. Он умеет быть суровым и серьезным, добрым и снисходительным. Он понял истоки слабости и силы человека, но пользуется своею властью только для блага людей. Нелегко ему в этом мутном водовороте горя, иссякающего терпения и загорающихся надежд.