Поводок Гелиоса

В комнате воняло сыростью, затхлостью и безумием. Проходя интернатуру в благотворительном госпитале, он слишком часто слышал этот запах, чтобы теперь его не узнать. «Отторженцев» привозили обычно из беднейших южных районов города с мета-органическим повреждением нервных тканей, рассеянным склерозом четвёртого типа, под завязку накачанных кустарным наркотиком, дававшим лишь небольшую передышку, ради которой, впрочем, бедняги были готовы на всё.

На грязном полу у стены прикрытая драным пледом девушка распахнула глаза. Воздух в его груди, казалось, закончился. Нашёл. Он наконец-то её нашёл.

– Привет, Листик.

– Братик.

Тонкие сухие пальцы скользнули по его щеке.

– Прости… я, похоже, снова заставила тебя плакать.

Он рассмеялся, вытер локтем слезы и поцеловал пахнущую растворителем ладонь:

– Это всё дождь.

Жуткая судорога скрутила разбитое тело, зрачки сузились.

– Ты всегда его… ненавидел, – девушка повернула голову к высаженному окну, за которым гулко барабанили капли. На его коленях осталась ломкая седая прядь.

– Я не знал, Листик. Он мне ничего не сказал.

Она снова улыбнулась, на короткий миг став той, прежней Лив, которую он потерял. Девушка попыталась поднять испачканную в краске ладонь:

– Посмотри… это для те…

Затем в последний раз дёрнулась, выгнулась и обмякла, исполнившись страшной, торжественной тишины.

А сквозь дальнюю стену из бездонного голубого моря только что рожденное, но уже беспощадно прекрасное, в его прогнивший мирок вторгалось солнце.

Дождь. Он проникал в сознание, минуя непрекращающийся поток таргет-рекламы, гнусавое лопотание чинки, заполонивших узкие улочки своими вонючими прилавками, сквозь вездесущий мат и гудение кондиционеров, через завесу неонового тумана, запах скисшей лапши и выкрученный на максимум фильтр, шум скользил по краю сознания робко, но беспрестанно, настигал тебя, в какую бы щель ты ни забился. Кап. Кап. Кап.

– Сука, – не сдержался я, раскусывая очередную капсулу Неолаксена [1] , сегодня, похоже, со вкусом «свежей травы». Этот мудак опаздывал. Сколько уже я говорил себе, что всё, это будет в последний раз?

– Четырнадцать с 13 июля 2233 года, – заботливо сообщил голос внутри гудящего раскаленного черепа.

А сколько раз я говорил, чтобы ты заткнулась?

– На текущий момент одна тысяча пятьсот шестьдесят восемь с даты последней прошивки.

– Познавательно… – выплюнул я в призывно улыбающееся лицо чинки, который тут же принялся поочерёдно доставать наружные водители ритма и подкожные инсулиновые дозаторы из бездонной сумки-холодильника, висящей на облезлых жёлтых плечах.

– Нет, убери, мне ничего не надо. Во бу шияо ни дэ гоу ши, баичи конг джели [2] , – ломая язык, повторил я за мягким голосом в голове. Чинки сплюнул коричневым, пробормотал нечто такое, что переводчик не сумел распознать, и показал, как полагается, средний палец с отсутствующей третьей фалангой, ну никакой фантазии, после чего, нетрезво покачиваясь, растворился в толпе, влажно лоснящейся во всполохах рекламы.

– И твоей матери много любви, дружище, – произнес я, извлекая из кармана плаща измятую пачку сигарет. Голову, похоже, начинало отпускать.

– Оно

того стоит, (aniki) [3] , – нервно почёсывая припухший линк [4] на левом запястье, убеждал Крис.

– До слияния с Сатори они занимались делами похлеще бытовой химии. Если пороемся, наверняка найдём что-нибудь интересное.

– Пороемся? – сигарета пшикнула в пластиковой тарелке, где уже набралась изрядная лужа.

– Нет, если не хочешь, я найду человека – массив [5] отойдёт Тойохаровцам [6] . Даром почти, но, может, на раз курсонуться супрессорами и хватит.

Зрачки-точки в мутно-красном тумане – явно под синтом [7] , значит, дело плохо и отторжение уже спать не даёт. Гамма-блокаторы [8] не помогут, а в нормальную больницу Креста никогда не пустят.

Похоже, уже слишком поздно, и он об этом знает, и знает, что я знаю. Во что же ты меня втягиваешь, старина?

– Где ты взял массив? Ясно, что не на свалке, корпоративная собственность бытовой утилизации не подлежит… Говори, иначе уйду. Прямо сейчас. Братишка…

– Нет, никуда ты не уйдёшь… Уже нет. – Он вздрогнул и попытался отвести глаза. – Ты всегда был говном, но говном умным. Это мой единственный шанс, Тео… Ты мой самый последний шанс.

Внезапно его обожгла догадка.

– (chikushyo) [9] … – Я стиснул зубы и свернул набок мизинец. Гул обрушился со всех сторон, вопила реклама, орали люди, шипело масло на большой сковороде и запахи едва ли не валили с ног, старенький комм [10] шустро перенаправил фоновые функции на блокаду нервного моста, вернув обратно все прелести нефильтрованного мира. Грубо, но эффективно. Три минуты сорок шесть секунд полной анонимности. И ослепительной боли.

Левой рукой я схватил за ворот глупо ухмыляющегося Креста и потащил его вперед, распихивая стоящих в очереди толстых бензопалов [11] .

– Сам иди, придурок, – прошипел я, не оборачиваясь и не обращая внимания на пылкие выкрики в адрес моей задницы, и скрылся в проулке. Крис споткнулся и рухнул на кучу мокрого мусора.

– Это ты залез в архив Гинзо, мудак вгашенный!

– А что мне оставалось? – произнёс он, лениво привалившись к стенке. – Мы с тобой годами выгребали дерьмо из подвалов Хинду-Сатори, чтобы живущие над облаками не задохнулись от собственной вони. Я не смог залогиниться утром, а вечером они меня вышвырнули, как… как мусор. Как (la sh) [12] , которое я всю жизнь за ними убирал! И что в итоге? У меня мёртвый комм и гниющий порт, Тео… Потому что мои мамочка с папочкой, в отличие от твоих, сэкономили. Вот и решил урвать хоть что-то, раз уж всё равно в яму. Допуск есть, а старую крысу в оранжевом комбезе не замечали всю жизнь. Грех не воспользоваться. В последний разок.