Повести
Шрифт:
— Что, не нравится! Пошел отсюда!
— Не кричи!
— Проваливай, говорю!
— Ты потише!
— Проваливай, шкура! — завопил парнишка, и голос его, еще детский, налился слезами и стеклянно хрустнул…
— Тьфу! — Иван сплюнул и пошел, зло заламывая ветки и поддавая ногами траву.
«Да ведь он же один! — вдруг будто кто-то со стороны шепнул Ивану. — Ведь он боится!»
— Ах ты, елки зеленые! — удивленно воскликнул Иван, хлопнув себя по коленям. — Ну как же я!.. Ведь он ранен! И мальчишка, мальчишка совсем.
Иван почти бежал обратно, радуясь, что догадался вовремя, не ушел слишком далеко. И что сможет помочь.
— Паренек! —
Но никто не отвечал. «Что ж это? Место перепутал? Или убег куда?» — подумал Иван. Он раздвинул кусты и увидел его. «Нет, здесь!» Парнишка лежал в траве возле коряги. Лежал, подмяв длинные стебли иван-чая, лицом вверх. С лица взлетели мухи.
— А! — вскрикнул Иван. — Что ж ты натворил! Что ты сделал! Зачем же ты так? — Он подергал его за плечи. — Сынок! Слышишь? А? Ну зачем так?.. Эх! — Иван ударил ладонями об землю, рванул траву. — Эх, а ерепенился! А сам…
Иван шел, сгорбившись больше, чем обычно. Он не смотрел под ноги. И почему-то все мерещилось ему, все будто виделось, припоминалось розовое прозрачное ухо, как у Настьки…
Лес сменился, стал березовым, редким. В нем было так светло и просторно, будто шел Иван по гребню горы. Под ногами похрустывала жесткая игольчатая трава, кое-где курчавился коричневый подгоревший папоротник.
Наконец лес и вовсе кончился. Иван вышел к настоящей, полноводной реке. На противоположном берегу сразу же за лугами начинались поля. Кое-где кучно темнели деревья. Этот берег был крутым, по самой кромке росла верба.
Иван решил передохнуть. Он скинул мешок, умылся и прилег под вербами. Слушал, как журчит вода, как тенькают птицы. И незаметно заснул. Приснилось ему, будто идет он по деревне, а Василий грозит из окна.
«За что, батька?» — удивился Иван.
«А куда Макар телят гонял, знаешь?..»
Иван очнулся, ему почудилось, что близко заговорили. Разом прижался к земле. На противоположном берегу, несколько наискось, расположилось человек двадцать немцев.
Некоторые еще раздевались, другие входили в воду, а трое плыли на этот берег. И один был уже совсем близко. Он оглядывался и что-то говорил приятелям. Его сносило течением, и вылезти он должен был как раз возле того места, где лежал Иван. Двое поотстали, затем повернули и поплыли обратно. А этот приближался. Иван ждал. Он оглянулся, но нигде поблизости ни камушка, но у него уже зачесались ладони, и тот суматошный азартный зуд, что бывает перед дракой, охватил Ивана. А немец приближался. Он был краснолиц и крепок. Скуласт. Подплыл к берегу и, гулко отдуваясь, встал на ноги, метрах в двух от Ивана. Тогда Иван осторожно раздвинул кусты и высунулся. Немец будто остолбенел, увидев Ивана, зрачки его удивленно расширились, а брови поползли вверх. Иван и немец смотрели друг на друга. Иван — на голого белого мужика, а немец — на заросшее одноглазое лицо. Затем Иван вдруг вытянул вперед руку, наставил на немца палец и гулко сказал:
— Пук!..
И немец упал…
Иван так и не понял, что случилось.
«Ишь ты какой, — думал, уходя в лес, Иван. — Кишка тонка. Подожди-ка маленько… Подожди!..»
Он чувствовал в себе удивительную уверенность, ощущая бурлящую, цепкую жилистую силу. Поругивался шепотком, но не от злости или обиды, а просто так, от какого-то неудержимого и непонятного чувства. И вроде бы усталость пропала. И хромота — куда подевалась она!
Иван
— Что там, Миронов?
— Посмотрите-ка, товарищ командир!
— Деньги!
— Здорово, ребята! — обрадованно сказал Иван.
— Ух тип! Н-да!.. Рвач! Хапуга! А ну, р-руки!.. Кто такой? Откуда?
— Да вы что, братцы? Своих не узнаёте?
— Тихо! Гусь! Кто это тебе выдал?
— Отведите подальше, Миронов.
— Что вы, ребята! Ядрена Феня! Мужики! Да вы что это? Ах вы гады! Меня, Реброва? Да вы что это, рехнулись?
— Подождите, Миронов. Кто такой?
— Кто я? Ребров. Реброва не знаешь?
«Пронесло! — радостно подумал Иван. — А то сейчас бы продырявили, а там разбирайся, доказывай».
— Ты сначала разберись, а то сразу — ведите! — укоризненно сказал он командиру. — Вон тут рядом немцы купаются.
— Где?
— Да вон… Едва удрал. — Иван первым направился к реке.
— Ладно, сейчас посмотрим. А ты не мешай, батя. — Командир что-то тихо сказал красноармейцам, и они, пригнувшись, побежали вперед.
Иван весь день и всю ночь шел к дому. Уже светало, когда он подошел к своей деревне. Был тот час, когда умолкает все. Не поют птицы, не возится в кустарнике ветерок, даже трепетные осины тихи, и деревья, будто подвытянувшись, привстав на цыпочки, приготовившись, что-то высматривают вдали и ждут — чутко и напряженно.
Иван остановился возле верб и долго вслушивался. В густом сиреневом сумраке не различить было отдельных деталей, все слилось воедино, и только крупно вырисовывались на фоне поблекшего неба крыши изб да кроны столетних дубов.
Из предосторожности Иван не пошел дорогой, а свернул на тропинку и, пробежав через огороды, вдоль поросшей бурьяном канавы, вышел к избе Василия. Подождав и еще раз послушав, Иван ударил тихонько в раму. В избе завозились, и по глухому покашливанию, по тяжелому редкому скрипу половиц Иван узнал Василия, который вышел в сени.
— Батя, — не дожидаясь, когда откроют, позвал Иван. — Батька. — Он торопливо шагнул в темные сени и уткнулся лицом Василию в плечо.
— Ты? Жив?
— Жив, — чуть не всхлипывая, ответил Иван.
— Целый?
— Цел. А вы как тут, батька, как мои?
— Живы. Все живы. Ну, проходи.
Они вошли в избу. Узнав Ивана, поднялась с кровати жена Василия.
— Ребров? — спросила тихо.
— Он самый!
— Вернулся! Ну, слава богу!
— А хрен мне будет! Что это вы вроде бы одетыми спите?
— Солдаты заходят. То дорогу узнать, то хлебца попросят. Все ночи идут, к фронту пробираются… Я думала, опять какой-нибудь стучит, не ожидала, что ты. Далеко ли был?
— За Дедовичами.
Иван понял, что тем самым у него спрашивают, далеко ли отсюда фронт, и он сам спросил о том, что теперь его больше всего интересовало:
— А эти… не заезжали сюда?
— Побывали. Ушли. Всех собак перестреляли. Теперь своя гадина из щелей полезла. Хуже чужих.
— Кто?
— Минька Салин откуда-то появился. До войны и не видели, а теперь — тут. Вторую неделю житья не дает. В Полозове квартируется, а сюда — почти каждый день. Перестрелял сколько. Говорят, вчера Митрича…