Повести
Шрифт:
Когда Кузнецов спрыгнул в неприютно мелкий, узкий окопчик связи, телефонист Святов сидел, пригнув голову к аппарату, придерживая одной рукой трубку, привязанную тесемочкой к голове. И, втиснувшись в тесный ровик, вынужденный прижаться своими коленями к коленям Святова, Кузнецов на миг испугался этого случайного прикосновения: он не сразу понял, чьи колени дрожали - его или связиста, - и попытался отодвинуться как можно дальше к стенке.
– Связь есть с энпэ? Не перебило? Дайте трубку, Святов!
– Есть, товарищ лейтенант, есть. Только никто…
Святов, прижав колено
– Танки!..
– крикнул кто-то на батарее, но крик этот задавило, смяло оглушительным громом самолетов.
Вместе с этим звуком, стремительно приближаясь к батарее по берегу, с обложным бомбовым землетрясением, с хрястом стало взрываться, вздыбливаться все; окопчик подкинуло - и, вытолкнутый из земли, увидел Кузнецов, как над вставшими вдоль берега разрывами неслись крестообразные туловища «юнкерсов», слепя зазубренным пламенем пулеметов. Скрученные толстые трассы, впиваясь в берег, шли по пехотным траншеям прямо на батарею - и в следующее мгновение появились перед глазами шепчущие что-то губы, трясущиеся колени Святова, его развязавшаяся обмотка, кончик которой подрагивал и змейкой полз по дну окопа.
– Танки! Танки!
– шептали лиловые губы связиста.
– Слышали? Команда была…
Кузнецову хотелось крикнуть: «Замотайте сейчас же обмотку!» - и отвернуться, чтобы не видеть эти его колени, этого необоримого его страха, который вдруг остро вонзился и в него при этом возникшем где-то слове «танки», и, пытаясь не поддаваться и сопротивляясь этому страху, он подумал: «Не может быть! Кто-то ошибся, вообразил… Где танки? Кто это крикнул?.. Я сейчас, сейчас вылезу из окопа!..»
Но он не смог вылезти из ровика: над головой косо и низко, перечеркивая узенькую полоску неба огненно-кромешной тьмой, с неубирающимися кривыми шасси, обдавая горячим железом захлебывающихся крупнокалиберных пулеметов, один за другим проносились «юнкерсы».
– Святов!
– крикнул сквозь треск пулеметных очередей Кузнецов и потряс за плечо спрятавшего лицо в колени связиста.
– С энпэ свяжитесь!.. С Дроздовским! Что там? Быстро!
Вскинув окоченевшее личико с раскосившимися глазами, суетливо задвигался Святов, завозился над телефонным аппаратом, дуя в трубку, крича: «Энпэ, энпэ! Да почему же?..» Но до предела накаленный звук пикирующего самолета пригнул их обоих к земле - огромное и темное наклонно неслось сверху на окопчик. Грубо ударил бой очереди над самой головой, градом застучали комья по стенам, по телефонному аппарату. И в то же время почти злорадная мысль мелькнула у Кузнецова, ожидавшего удара в спину, в голову: «Мимо, мимо!»
Рука Святова мелкими толчками стряхивала с аппарата разбитые комочки земли, а губы приоткрывались, прерывисто обдавая паром дыхания трубку: «Энпэ… энпэ… Не побило вас?» И вдруг его глаза опять раскосились и замерли.
– Танки-и!
– пронесся надрывный крик над бруствером.
Губы Святова вышептывали, мяли обрывистые слова:
– Товарищ лейтенант… подошли к аппарату.
– И смахнул помятую шапку, сорвал бечевку с белесой мальчишеской головы, протянул вместе с этой мотавшейся петелечкой трубку Кузнецову.
– Слушаю. Лейтенант Кузнецов у аппарата!
В трубке - дыхание Дроздовского, как после длительного бега; оно вырывалось из мембраны, горячо покалывало ухо:
– Кузнецов!.. Танки прямо! Орудия к бою! Потери есть? Кузнецов!.. Люди, орудия?
– Пока еще точно не могу сказать.
– Где вы там сидите?.. Знаете, что у Давлатяна?
– Сижу там, товарищ комбат, где положено, - возле орудий, - ответил Кузнецов, прерывая свистящее в мембране дыхание.
– С Давлатяном пока не связывался. «Юнкерсы» ходят по головам.
– У Давлатяна прямым попаданием вывело из строя орудие, - засвистел голос Дроздовского.
– Двое убито. Пятеро ранено. Весь четвертый расчет.
«Вот оно… уже началось!
– жарко ударило в голове Кузнецова.
– Значит, у Давлатяна уже потери, семь человек. И одно орудие. Уже!»
– Кто убит?
– спросил Кузнецов, хотя знал только по лицам и фамилиям этот четвертый расчет и не знал жизни ни одного из них.
– Танки… - задышал в трубку Дроздовский.
– К бою, Кузнецов! Танки идут!
– Понял, - проговорил Кузнецов.
– Хочу доложить вот о чем. К моим орудиям вышел раненый разведчик.
– Какой разведчик?
– Из тех, кого ждали. Требует, чтобы отправили в штаб дивизии.
– Немедленно!
– крикнул Дроздовский.
– Ко мне его на энпэ!
Кузнецов вскочил в окопчике, глядя вправо, где были орудия Давлатяна. Там горела машина, нагруженная снарядами, дым сваливался над берегом, накрывал позиции, стекая к реке, мешаясь с огнем пожаров окраинных домов станицы. В машине трещали, рвались боеприпасы, фейерверком взметались в небо параболы бронебойных снарядов.
Карусель самолетов сдвинулась, крутилась теперь в тылу, за рекой, «юнкерсы» ныряли над степными дорогами за высотами. Отбомбив, часть самолетов с усталым, булькающим звуком уходила в латунном небе на юг над горящей станицей.
И несмотря на то что «юнкерсы» еще бомбили тылы и там кто-то умирал, Кузнецов почувствовал короткое облегчение, точно вырвался на свободу из противоестественного состояния подавленности, бессилия и унижения, что называют на войне ожиданием смерти.
Но в ту же минуту он увидел ракеты - красную и синюю, поднявшиеся впереди над степью и дугами упавшие в близкие пожары.
Весь широкий гребень и пологий скат возвышенности перед балкой слева от станицы, затянутые сизой дымной пеленой, смещались, двигались, заметно меняли свои очертания от какого-то густого и медленного шевеления там серых и желтоватых квадратов, как бы совсем не опасных, слитых в огромную тень на снегу, освещенном мутным во мгле солнцем, вставшим над горизонтом утренней степи.
Кузнецов понял, что это танки, однако еще со всей остротой не ощущая новой опасности после только что пережитого налета «юнкерсов» и не веря в эту опасность.