Повести

Васильев Борис Львович

–  Не верите вы мне никак, Зоечка, хоть вешайся от недоверия. Думаете, я бульварный пижон. Клешник-трепач?
– с веселой убедительностью произнес Нечаев.
– Разрешите данные представить. Выменял на формировке за пачку табаку у одного фронтовика. Тот говорил: у убитой немки под Воронежем в штабной машине взял. Любопытно все-таки. Для интереса сохранил. Не немка, а царь-баба была. Вы посмотрите дальше.

–  Странно, - сказала она, задумчиво листая альбомчик.
– Очень странно…

–  Что же странно, Зоечка?
– Нечаев придвинулся на локтях ближе к Зое.
– Любопытно очень.

–  Какая красивая немка! Лицо, фигура… Вот здесь, в купальнике. У нее был какой-то чин?
– проговорила Зоя, разглядывая

фотографии.
– Смотрите, как она гордо носила форму. Как в корсет затягивалась.

–  Эсэсовка, - подтвердил Нечаев.
– Выправка - грудь вперед! Вот это грудь, Зоечка.

–  Вам что, нравится?

–  Не так чтоб очень. Но ничего. Экземпляр.

Лейтенант Давлатян с выступившими яркими пятнами на щеках, выгибая шею, скашивал сливовые свои глаза в альбом. Кузнецов же, отклонясь к стене, из тени смотрел на Зою, на ее освещенное пламенем бензина наклоненное лицо и с необъяснимым напряжением памяти отыскивал в длинных полосках ее бровей, в ее опущенных глазах, в этом обтянутом замшей альбомчике что-то неуловимо знакомое, бывшее когда-то, где он видел ее, Зою, в неправдоподобно теплой тишине, в часы вечернего снегопада за окном, в уютно натопленном на ночь доме, за столом, покрытым к празднику чистой белой скатертью; раскрытый семейный альбом на скатерти, и чьи-то милые лица освещены настольной лампой, а позади, за светом - бархатный полумрак комнаты, пахнущий вымытым полом, с темным прямоугольником старого трюмо, с поблескивающими в таинственной глубине его никелированными шарами на высокой спинке старомодной кровати. Но никелированная кровать и это старинное трюмо были в московской квартире на Пятницкой, и он мог видеть так близко, так покойно и родственно только мать или сестру и никогда не мог видеть в той комнате наклоненное лицо Зои за столом рядом с сестрой и матерью, рядом с тем роскошным и смешным, пожелтевшим от времени столетним трюмо, единственной гордостью матери и памятью об отце - это трюмо в день свадьбы купил он, кажется, у какого-то нэпмана, чрезвычайно довольный своим роскошным подарком…

–  Видно, она из богатой семьи. Как вы думаете, Кузнецов? Что вы притихли?

–  Нет, я не притих.
– Кузнецов стряхнул мягкую дремоту оцепенения; Зоя смотрела на него с вопросительной улыбкой.
– Вы… о немке?..
– спросил он.

–  Да.

Эти фотографии убитой немки он видел раньше: в эшелоне альбомчик ходил по рукам; от нечего делать Нечаев показывал его всему взводу. И сейчас, услышав вопрос Зои, Кузнецов без особого интереса взглянул на фотографии. Молодая белокурая немка в облитом по талии мундире смеялась в объектив, вызывающе счастливая в окружении улыбающейся семьи, полукругом рассевшейся в плетеных креслах за низким столиком, среди сказочно яркой зеленой лужайки перед чистым, аккуратным дачным домиком. На другой фотографии - золотистый пляж, слепяще-снежные в морской сини паруса яхт, на берегу белые тенты, и шоколадно-загорелая немка в купальнике стоит картинно и гордо, обняв за плечи свою подругу с кукольно-нежным личиком, в накинутом на голое тело цветном халатике, с распущенными по плечам пышными волосами. Потом множество напряженных и строгих женских лиц, множество обтянутых по выпирающим грудям мундиров на фоне казарменного здания. Затем еще одна фотография на море: надутый парус накренившейся яхты, влажные от брызг сильные бедра этой белокурой немки, мужественно подтягивающей снасть над головой пышноволосой подруги, испуганно обнявшей ее полные ноги под брызгами вздыбленной волны.

–  Эта беленькая… наверно, нравилась мужчинам, - сказала Зоя, не подымая глаз.
– Все-таки красива… А вам нравится она, Давлатян?

Лейтенант Давлатян, занятый супом, не ожидая вопроса, сделал торопливый глоток и проговорил сердито:

–  Ужасно недосаливает суп наш уважаемый повар. В горло не лезет. Подавиться можно… Отвратительное

лицо!
– заявил он, скользнув краешком глаза по фотографии.
– Что здесь может нравиться? Эсэсовка и дурища наверняка. Улыбается, как кошка. Ненавижу эти фашистские морды! Как она может улыбаться?

«Да, он прав, - подумал Кузнецов.
– Почему у меня тоже, когда вижу что-нибудь из Германии, сразу подкатывает что-то к горлу?»

–  Насчет вкусов не спорят, Зоечка!
– сказал, захохотав, Нечаев.
– Тут я выдрал в конце. Посмотрели бы, что у нее за картинки были - умереть можно! Разный разврат. Особенно женский. Знаете, такая поэтесса Сафо была? В Риме…

–  Ну и что?
– Зоя удивленно повела на него длинными бровями.
– Только не в Риме, а в Греции. И что же?

–  Вы опять начинаете? О каком таком разврате вы говорите Зое, Нечаев?
– краснея, одернул Давлатян.
– У вас бзик какой-то! Или вы лишних сто граммов выпили?

–  Сто свои, товарищ лейтенант. Трезв, как молодая монашка.

–  Давлатян, вы меня защищаете?
– сказала Зоя ласково и положила ладонь ему на плечо, тихонько погладила.
– Какой вы чудесный мальчик! Ни о чем не знаете?.. А я уже видела эту гадость в одном немецком блиндаже под Харьковом… Когда вырывались из окружения. Оклеен был весь блиндаж.

Давлатян в растерянности вывернул плечо из-под ее снисходительно и нежно гладящих пальцев и, взъерошенный, проговорил:

–  Оставьте, пожалуйста, товарищ санинструктор, свои неуместные замечания! Я не мальчик. И не гладьте меня, пожалуйста. Я не люблю…

–  Ну, хорошо, хорошо. Не буду.

«Нет, он действительно прекрасный парень, этот Давлатян, - подумал Кузнецов, чувствуя благостно разлившееся по всему телу тепло выпитой водки и не вступая в разговор.
– Он всегда мне нравился».

–  Зоечка!
– сказал Нечаев и, играя улыбкой, снял шапку, наклонил ладную, красивую черноволосую голову.
– У лейтенанта Давлатяна невеста, а я один как перст. И мама во Владивостоке. Холостяк. Погладьте, буду терпеть. Я люблю это терпеть.

–  Бессмысленно, Нечаев, - шутливо ответила Зоя, пожимая плечами.
– Ну, что это вам даст? Вы все не так поймете. Потом во Владивостоке вы были в окружении королев-балерин… Нет, неужели, Давлатян, у вас невеста?
– спросила она ласково.
– А я не знала…

–  Милая Зоечка, я буду тише травы, - взмолился наполовину серьезно, однако с навязчивой страстностью Нечаев, еще ниже склоняя голову.
– Прикоснитесь пальчиками… Или брезгуете? Вот убьют завтра - и не испытаю, какие у вас нежные пальчики!

–  При чем здесь невеста?.. Глупистика какая-то!
– возмутился Давлатян и часто заморгал на Нечаева.
– Прекратите эти неуместные бульварные пошлости, сержант! На месте Зои я сплошные пощечины вам отвешивал бы! Да, да!

–  Спасибо, лейтенант…

Зоя засмеялась, в то же время сдерживая смех, ее суженные глаза лучисто светились, устремленные на смущенного Давлатяна.

А Нечаев, надев шапку, явно раздосадованный тем, что ему помешали в приятной, развлекающей его игре, изобразил обиду на фатоватом, с бархатными родинками лице, сказал:

–  Напрасно, товарищ лейтенант. Испытать Зоечку хотел, а вы уж!.. Играет она: и вроде замужем была, и вроде ей тридцать лет, и все знает, а сама… одуванчик!

Но тотчас умолк, попав в луч ее взгляда.

–  То, что испытала я, еще не испытали вы, Нечаев!
– смело заговорила Зоя.
– Полейте мне на руки мою водку, - приказала она таким тоном, словно имела право приказывать Нечаеву.
– Пальцы стали отвратительно липкими после вашего альбома. Спрячьте его. И когда захотите себя испытать в трудную минуту, смотрите на эту обнаженную немочку!

Нечаев, защитно похохатывая, приподнялся на локте, нашел ее кружку и с мстительной щедростью вылил всю до капли водку на ковшиком сложенные ладони Зои.