Повести
Шрифт:
Сосновка был хутор выше по течению, на том, вражеском берегу - мальчика снесло без малого на три километра. Было просто чудом, что ненастной ночью, в холодной октябрьской воде, такой слабый и маленький, он все же выплыл…
Холин, обернувшись, энергичным рывком сунул мне свою мускулистую руку, затем, взяв чемодан, легко поставил его на нары и, щелкнув замками, попросил:
– Пойди подгони машину поближе, мы не смогли подъехать. И прикажи часовому никого сюда не впускать и самому не заходить - нам соглядатаи ни к чему.
Это «вник» подполковника Грязнова привилось не только в нашей дивизии, но и в штабе армии: вопросительное «Вник?» и повелительное «Вникни!».
Когда минут через десять, не сразу отыскав машину и показав шоферу, как подъехать к землянке, я вернулся, мальчишка совсем преобразился.
На нем была маленькая, сшитая, как видно, специально на него, шерстяная гимнастерка с орденом Отечественной войны, новенькой медалью «За отвагу» и белоснежным подворотничком, темно-синие шаровары и аккуратные яловые сапожки. Своим видом он теперь напоминал воспитанника - их в полку было несколько, - только на гимнастерке не было погон; да и выглядели воспитанники несравненно более здоровыми и крепкими.
Чинно сидя на табурете, он разговаривал с Холиным. Когда я вошел, они умолкли, и я даже подумал, что Холин послал меня к машине, чтобы поговорить без свидетелей.
– Ну, где ты пропал?
– однако сказал он, выказывая недовольство.
– Давай еще кружку и садись.
На стол, застеленный свежей газетой, уже была выложена привезенная им снедь: сало, копченая колбаса, две банки консервов, пачка печенья, два каких-то кулька и фляжка в суконном чехле. На нарах лежал дубленый мальчиковый полушубок, новенький, очень нарядный, и офицерская шапка-ушанка.
Холин «по-интеллигентному», тонкими ломтиками, нарезал хлеб, затем налил из фляжки водку в три кружки: мне и себе до половины, а мальчику на палец.
– Со свиданьицем!
– весело, с какой-то удалью проговорил Холин, поднимая кружку.
– За то, чтоб я всегда возвращался, - задумчиво сказал мальчик.
Холин, быстро взглянув на него, предложил:
– За то, чтоб ты поехал в суворовское училище и стал офицером.
– Нет, это потом!
– запротестовал мальчик.
– А пока война - за то, чтоб я всегда возвращался!
– упрямо повторил он.
– Ладно, не будем спорить. За твое будущее. За победу!
Мы чокнулись и выпили. К водке мальчишка был непривычен: выпив, он поперхнулся, слезы проступили У него на глазах, он поспешил украдкой смахнуть их. Как и Холин, он ухватил кусок хлеба и долго нюхал его, потом съел, медленно разжевывая.
Холин проворно делал бутерброды и подкладывал Мальчику; тот взял один и ел вяло, будто неохотно.
– Ты ешь давай, ешь!
– приговаривал Холин, закусывая сам с аппетитом.
– Отвык помногу, - вздохнул мальчик.
– Не могу.
К Холину он обращался на «ты» и смотрел только на него, меня же, казалось, вовсе не замечал. После
– Хорош.
Тогда Холин высыпал перед ним на стол шоколадные конфеты в разноцветных обертках. При виде конфет лицо мальчика не оживилось радостно, как это бывает у детей его возраста. Он взял одну, не спеша, с таким равнодушием, будто он каждый день вдоволь ел шоколадные конфеты, развернул ее, откусил кусочек и, сдвинув конфеты на середку стола, предложил нам:
– Угощайтесь.
– Нет, брат, - отказался Холин.
– После водки не в цвет.
– Тогда поехали, - вдруг сказал мальчик, поднимаясь и не глядя больше на стол.
– Подполковник ждет меня, чего же сидеть?.. Поехали!
– потребовал он.
– Сейчас поедем, - с некоторой растерянностью проговорил Холин. В руке у него была фляжка, он собирался, очевидно, налить еще мне и себе, но, увидев, что мальчик встал, положил фляжку на место.
– Сейчас поедем, - повторил он невесело и поднялся.
Меж тем мальчик примерил шапку.
– Вот черт, велика!
– Меньше не было. Я сам выбирал, - словно оправдываясь, пояснил Холин.
– Но нам только доехать, что-нибудь придумаем…
Он с сожалением оглядел стол, уставленный закусками, поднял фляжку, поболтал ею, огорченно посмотрел на меня и вздохнул:
– Сколько ж добра пропадает, а!
– Оставь ему!
– сказал мальчик с выражением недовольства и пренебрежения.
– Ты что, голодный?
– Ну что ты!.. Просто фляжка - табельное имущество, - отшутился Холин.
– И конфеты ему ни к чему…
– Не будь жмотом!
– Придется… Эх, где наше не пропадало, кто от нас не плакал!..
– снова вздохнул Холин и обратился ко мне: - Убери часового от землянки. И вообще посмотри. Чтоб нас никто не видел.
Накинув набухшую плащ-палатку, я подошел к мальчику. Застегивая крючки на его полушубочке, Холин похвастал:
– А в машине сена - целая копна! Я одеяла взял, подушки, сейчас завалимся - и до самого штаба.
– Ну, Ванюша, прощай!
– Я протянул руку мальчику.
– Не прощай, а до свидания!
– строго поправил он, сунув мне крохотную узенькую ладошку и одарив меня взглядом исподлобья.
Разведотдельский «додж» с поднятым тентом стоял шагах в десяти от землянки; я не сразу разглядел его.
– Родионов, - тихо позвал я часового.
– Я, товарищ старший лейтенант!
– послышался совсем рядом, за моей спиной, хриплый, простуженный голос.
– Идите в штабную землянку. Я скоро вас вызову.
– Слушаюсь!
– Боец исчез в темноте.
Я обошел кругом - никого не было. Шофер «доджа» в плащ-палатке, одетой поверх полушубка, не то спал, не то дремал, навалившись на баранку.