Повести

Замойский Петр Иванович

— Как кто знает? Училась хорошо, только писала плохо. Да тебе не в писаря идти.

— Сдам, — сказала она.

— А я, Настя, какое стихотворение выучил! Читать буду на экзамене. Ты будешь читать?

Она не успела ответить. Была уже наша очередь бежать. Я тихо шепнул: «Не поддавайся». Она пожала руку, и мы разбежались в стороны. Мы напрасно боялись: ловил Павлушка. Он смекнул в чем дело и не догнал Настю: ему нужна Оля. И опять мы вместе, и опять говорим, говорим. Откуда

теперь у меня слова берутся! Но самого главного, о чем думаю почти все время, не говорю ей, нет. Даже боюсь намекнуть. И не здесь об этом говорить. Вот после игры отведу ее в сторонку и скажу. Как это выйдет, не знаю, а скажу.

Мы еще несколько раз бегали, она никому «не поддавалась». Гармонь все играла, девки пели песни, потом затянули ребята. Пели они о том, как «…бурной ночью Ланцов из замка убежал». Высоким голосом запевал Алеха, Гришунин друг, ребята подхватывали и пели тягуче, каждый стараясь вывести свой голос выше всех.

Мимо мельницы по дороге прозвенели колокольцы. Все перестали петь — смотрели вслед тройке: пристяжные, загнув в стороны головы, бежали, слегка взлягивая; тучный коренник бежал ровной, крупной рысью. Это ехал управляющий.

— К барыне в город, — заметил Гришуня.

— Эх, ребята, жара будет мужикам, — сказал Авдоня.

— Твоему отцу больше всех попадет, — проговорил сын Василия Госпомила.

— За что?

— Язык у него длинный.

— А хошь я тебе в морду за это дам? — спросил Авдоня.

— В морду что! — сказал парень и умолк.

Печалью овеяло всех. Веселье исчезло. Начали гадать, что может сделать управляющий. Только Авдоня храбрился.

— Ежели что, я…

Грозно подняв кулак, он погрозился по направлению к имению:

— …пепел один оставлю.

— Будет зря-то! — с испугом в голосе остановил его Гришуня. — За эти слова знаешь что?

— Ничего. Мне года не вышли.

— В волости выпорют.

— Волость сожгу.

— Бро–ось! — испугался и Алеха. — Об этом не говорят. Гляди, сколько тут народу. Дойдет до попа, а там до станового.

— Пущай! — махнул рукой Авдоня. — Только мы земли не уступим. Отец мой голову за нее проломит. Он у меня горячий.

— Знаем, как тебе от него доставалось, — подсказал кто-то.

— А тебя не бил? — вдруг спросил Авдоня, которому стыдно стало, что парень известил об этом всех.

— И меня бил. А кого не бьют? Всех бьют!

Заря совсем потухла, кое-кто направился домой.

Подошел Павлушка.

— Отведем девчонок? — предложил я.

— Куда?

— В сторонку. Поговорим.

— Нет, домой мне пора.

— Домой и проводим.

Настя и Оля стояли, словно дожидаясь нас.

—

Девочки, домой, — нарочно строго сказал Павлушка.

— Проводите нас.

Взяли их за руки, вчетвером пошли. Уже возле гумна до нас донесся Авдонин голос: «Настя–а! О–оля!»

Девчонки как будто не слышали.

8

— Кто быстрее всех на свете? — спросил мудрец.

— Конь, — ответил первый.

— Мысль, — сказал мудрец. — Кто жирнее всех на свете?

— Свинья, — ответил второй.

— Земля, — сказал мудрец. — Кто милее всех на свете?

— Жена, — ответил третий.

— Сон, — сказал мудрец.

Сон… Сколько бы я дал, если бы был богат, чтобы меня не будили так рано, чтобы дали поспать еше хоть немножечко, хоть чуть–чуть. Хочется плакать, ругаться, в драку лезть, лишь бы отвязалась мать. Но она неумолима! Сначала будит тихо, затем все громче и громче. Я бормочу ей «сейчас, сейчас», а сон еще крепче сковывает меня, и никак не могу головы поднять.

— Встава–ай, встава–ай! Дядя Федор идет.

— Сейча–ас.

— Завтрак проспишь.

— Ну, сей–час…

Пытаюсь открыть глаза, и кажется, уже открыл. Вот и встал, обуваюсь, вот иду, а мать:

— Да что же ты, встанешь аль нет?

— Сейча–а-ас… Ну, иду, ну, чего ты…

Мать уходит. Снова будто встаю, даже ворчу, обуваю лапти, одеваюсь, и все это тихо. И тепло мне, о чем-то думаю и… сны, сны один за другим, второпях.

— Да ты встанешь, что ль, чертенок? — уже кричит мать, и с меня летит дерюга.

Мне сразу холодно, злоба пронизывает, я ругаюсь, плачу, проклинаю себя, отца, всех братьев и с ужасом думаю, что ведь так вот рано придется мне вставать всю весну, лето, осень. Мне, мальчишке, придется вставать раньше отца, раньше всех мужиков. А сверстники мои спят, и братья спят. Их мать не будит. Чем я виноват?

— Э–эх, народи–или! — сквозь слезы кричу матери. — Че–орт вам велел!

— А вот возьму сковородник и нарожу тебе! — злится и она. — Ишь, какие слова говорит! Может, ты и матерпо ругаешься?

Мне хочется сказать «ругаюсь, да еще как», но я уже «разгулялся». Торопливо накручиваю портянки, сую ногу в лапоть, задергиваю оборы, обвиваю ими ногу. Мать, жалея, говорит:

— На стойле отоспишься.

Готов. Иду умываться. На улице ни души. Пока в сенях умываюсь, слышу един за другим три удара плетью.

Мать открывает дверь из избы, произносит коротко:

— Сам.

Схватив сумку, плеть, дубинку, бегу догонять дядю Федора. Глаза хоть и слипаются, но утренний холод пронизывает насквозь.