Поверженный
Шрифт:
Дорога казалась ей такой длинной, путь от дома до ЧК бесконечным. Быстрее, быстрее надо идти, надо успеть предупредить Насим-джана и его товарищей… Если ей встретится тот мужчина, она приставит револьвер к его груди и отведет его в милицию или заставит поднять руки и поведет в ЧК… Но мужчины того не было видно. Где же он? Что ему сделал Насим-джан? Почему этот мужчина хочет мстить ему? С виду он не похож на человека, не помнящего, что говорит… Пожилой человек, бедняк, хромой… Такие люди не станут мстить из ревности, не могут ополчиться из-за женщины… Это не тот человек, что звонил ей, — вряд ли он может звонить по телефону. Нет, нет, то был другой!
Но
Но сейчас главное в том, чтобы опередить его, скорее дойти до ЧК, чтобы он не успел ничего натворить.
Быстрее, быстрее, ни на что не обращая внимания…
А в это время Бако-джан, полный гнева и жажды мести, стоял в переулке пассажа напротив ЧК и ждал. В переулке было темно, никто не видел его. Медленно тянулись минуты, громко, как часы, стучало сердце в груди. Становилось все темней. Горели только два фонаря — у ворот ЧК и возле банка. Да из окна комендатуры падал на улицу свет от лампы. Мысли его путались — виделись ему дочь Халима, жена, назир Низамиддин, все упрекали его, требовали, чтобы он отомстил… Глаза его были прикованы к двери комендатуры: оттуда должен был появиться его враг, бессовестный развратник и негодяй. Бако-джан мог бы выстрелить в него отсюда — и бежать. Но он не хочет этого. Он хочет, чтобы враг его в свой последний час понял, что погибает от руки мстителя, от руки Бако-джана. Пусть он знает, что не остается безнаказанным, что не все позволено ему. Он будет наказан за то, что сделал несчастную Халиму жертвой своей похоти, запятнал честь ее и ее отца. Это можно смыть кровью, только кровью! Пусть потом Бако-джана схватят, даже расстреляют, но он должен отомстить. Человек рождается один раз и умирает тоже один раз. Но умирать надо с незапятнанной честью, с чистой совестью. Халима еще молода, может быть, она еще найдет свое счастье…
Назир-эфенди осведомлен обо всем. Такая у него работа. Комиссар внутренних дел! Конечно, у него много агентов-разведчиков, везде у него есть глаза и руки. Ему обо всем сообщили, он знает даже друзей этого мужчины, но ничего сам сделать не может. Он не хочет из-за Халимы ссориться с ЧК. Ведь у него нет настоящих улик, а Халима запугана и молчит…
И в самом деле, если посмотреть на дело с точки зрения закона, то трудно будет что-то доказать. ЧК — учреждение сильное, все боятся его. Судьям будет легко опровергнуть все притязания, доказать сомнительность дела. И будет еще хуже, получится огласка, позор станет явным. «Назир-эфенди хорошо знает кто и почему дал мне револьвер. Это значит: иди отомсти сам! И не бойся — я с тобой, я твоя защита! Вот молодец! Если я останусь жив и выберусь из этой ямы, всю жизнь свою отдам ему, буду делать все, что он прикажет…»
Размышляя так, Бако-джан пристально глядел в сторону ЧК и вдруг при свете фонаря увидел женщину, которая быстро приближалась к зданию, шла — как будто была не на улице, а у себя во дворе — без головного платка и без паранджи, в золотом шитой тюбетейке на голове и в бархатном лиловом камзоле. Сначала Бако-джан подумал, что это татарка или русская женщина в таджикском платье. Но, всмотревшись, он узнал Хамрохон и понял, что она пришла следом за ним, чтобы предупредить мужа. Эта женщина могла помешать его планам.
Дело принимало плохой оборот.
Бако-джан не знал что делать. И зачем он ворвался в дом Насим-джана,
Бако-джан внимательно следил за женщиной, увидел, как она подошла к окну комендатуры и подала кому-то знак Изнутри кто-то, кажется, это был Насим-джан, открыл ей дверь и впустил в здание. Ну теперь все кончено, пропало! Глупый, наивный Бако-джан, ты испортил все, теперь, если бы даже у тебя было сто голов, не сносить тебе ни одной!
Бако-джан подался назад, в темноту, и скрылся в неосвещенном проходе пассажа.
А Хамрохон, увидев мужа живым и невредимым, просияла, обрадовалась, глаза ее заблестели, и, воскликнув невольно: «Слава богу, вы живы!» — она без сил опустилась на стул.
Насим-джан, увидев Хамрохон такой взволнованной, без паранджи, не только удивился, а даже испугался, не знал, что и сказать.
— Что случилось? Что с вами? В чем дело? — спрашивал он в изумлении, глядя то на Хамрохон, то на коменданта. Но Хамрохон не в силах была что-то объяснить, только крепко держала Насим-джана за руку и не отрывала глаз от него.
Тут комендант опомнился, встал с места, принес пиалу холодного чая и подал Хамрохон, чтобы она выпила и успокоилась. Хамрохон жадно выпила чай, вздохнула с облегчением и наконец вымолвила:
— Хорошо, что вы не вышли из учреждения, а то вас убили бы…
— Меня убили бы? Кто и почему? — рассмеялся Насим-джан. Хамрохон рассказала о ворвавшемся в дом незнакомце, о его угрозах и добавила:
— Он был в ярости, и намерения его не вызывают сомнения…
— Интересно, — сказал Насим-джан уже серьезно. — А какой он из себя? Вы запомнили его?
— Я никогда его раньше не видела. Он пожилой, борода с проседью, среднего роста, слегка хромает… По виду не бухарец, скорее похож на степняка… Одет в поношенный черный сатиновый халат, подпоясан платком, на голове бухарская шапка… глаза как у безумного… руки трясутся…
— Кто же это может быть? — сказал комендант. — Что-то я не помню такого человека…
— Если бы это был вор или подосланный убийца, он так прямо не пришел бы в дом… — сказал Насим-джан. — Мне кажется, он хотел мстить за что-то…
Так куда же он пошел? Что еще сказал?
— Не знаю. Он сказал, что я несчастная, обманутая, оскорбленная женщина, и обещал, что я сегодня же избавлюсь от своего развратного мужа, что он убьет вас…
— Об этом происшествии надо сообщить начальнику, — сказал комендант. — Председатель еще не ушел, он пока здесь. Быстро подымитесь к нему, а жена ваша подождет здесь.
— Хорошо, — сказал Насим-джан и вышел через другие двери во двор ЧК. Хамрохон осталась в комендатуре.
— Настали для нас тревожные дни! — сказала она коменданту. — Если этого человека не поймают и не выяснится, в чем дело, опасность будет подстерегать нас всюду.
— Найдем его, — сказал уверенно комендант, крепкий, могучий человек. — Никуда он от нас не скроется.
— Он может ночью спуститься с крыши и убить…
— Наверное, с сегодняшнего дня вокруг вашего дома будет охрана. Наш председатель — человек понимающий…
— А как же мы сейчас пойдем домой?
— Будьте спокойны, вам дадут провожатых, одни не пойдете.
В это время зазвонил телефон, и комендант стал разговаривать с кем-то, но Хамрохон не слышала ни одного слова, она была охвачена беспокойством.