Поверить в чудеса.

Владимировна Кристина

– Я тебе говорила, что люблю тебя?

Макс хмыкнул.

– Возможно.... Но, знаешь, повторение - мать учения. Так что я буду не против еще раз услышать этот материал.

– Шут ты гороховый!
– рассмеялась я и, подняв голову, добавила.
– Но я тебя таким и люблю.

– Только таким?
– грозно нахмурился он.

– Нет. Любым. Ты мне всякий

нужен.

Макс тут же еще крепче прижал к себе и, хотя на лице играла улыбка, я видела, что как для него приятно и важно слышать это. И я точно видела там же ответные чувства.

– Как и ты мне, любимая...
– словно доказывая мои мысли шепнул Макс, сладко-сладко поцеловал и после этого нехотя ссадил с колен.
– Давай уберемся все-таки. А то я сейчас совсем не тем, чем надо отвлекусь.

Я отчего-то даже не смутилась. Лишь задорно улыбнулась, сама урвала еще один поцелуй, и только после его предупреждающего: 'Лия...', переключилась на стол.

Макс тяжело вздохнул, уже и сам видимо пожалевший, что напомнил мне про дело, и занялся мытьем посуды.

Потом мы посидели еще немного у меня в комнате, где посмотрели фильм. Ну, как смотрели. В перерывах между поцелуями и битвой подушками, которая развязалась совершенно случайно.

Ну а после Максим ушел. А я, сама не зная зачем, пошла к отцу.

– Не спишь?

– Нет, - отец отбросил какую-то газету, обернувшись ко мне.
– Присаживайся.

Я села к нему на диван, но не близко, а на небольшом расстоянии.

– Ты теперь все время меня бояться будешь, да?
– почему-то шепотом выдавил папа.

– Не знаю.... Но мне очень трудно сейчас просто забыть то, как ты замахнулся на меня. Да и твои пальцы колье на шее довольно болезненно изображали.
– Открыто заглядывая ему в глаза, ответила я.
– И хотя ты сразу же отпустил меня, но следы на коже все-таки остались. Но главное, эта сцена теперь стоит перед глазами и из памяти она уберется не так быстро, как маленькие гематомы.

– Понимаю...

Мы замолчали.

– Ты и вправду хочешь бросить?

Он кивнул.

– Хочу. Очень. Я... Господи, я столько всего сделал, из того, что не надо было, и столько не совершил, из того, что стоило бы.... И мне стыдно. Перед тобой, перед Лерой... Перед собой тошно даже!
– отец говорил глухо, надрывно и я... я поверила.

Возможно, потому что с мы уже очень давно о таком и речи не заводили, если вообще делали это. Возможно, потому что даже поза выражала отчаянье и вину. Возможно, потому что мне хотелось ему верить, он ведь все равно был

и остается моим отцом...

– А уж после того, как я.... В общем, я признался, что уже давно не управляю сам собственной жизнью. Поэтому и решился на этот шаг. Хотя вероятнее всего уже поздно...

– Ничего не поздно!! Слышишь?!
– вдруг яростно выкрикнула я. Остановилась. И уже тише продолжила.
– Не поздно. И если бы ты сам не принял такое решение, я бы... я бы отправила тебя на принудительное. Прости, но в страхе я жить больше не смогу. И видеть, как ты и меня и себя губишь - тоже.

Опять пауза, нарушаемая только нашим дыханием: тяжелым, рваным.

– Правильно... Думаю, ты поступила бы правильно... И если вдруг...если я сорвусь и после лечения, ведь такое не редкость, так и сделай, хорошо?

Я сжала кулаки так, что ногти больно впились в кожу. С глаз уже давно катились слезы, но я даже не пыталась их остановить. Пусть. С ними и со словами я избавлялась от обиды, которую копила на отца столько лет.

– Сделаю.

В очередной раз молчание. Я смотрю на отца, вижу его истощенность, утомленность жизнью, в его-то сорок пять лет... Вижу и в его глазах, на этот раз самые настоящие слезы... И понимаю, насколько он сейчас нуждается в поддержке. Не меньше моего. Только если мне ее есть у кого получать, то ему - нет...

– Все получится!
– одновременно с надеждой и уверенностью шепчу я, заглядывая в его глаза.

– Я буду стараться.
– И это звучит даже надежней, чем клятвы.
– Но... если вдруг...

– Значит, еще раз будем пробовать. И еще! Столько, сколько надо!

– Конечно, - слабо улыбается он.
– Ты права, лисонька.

Лисонька... Боже, как больно и отрадно слышать это детское прозвище, которым меня и назвали только мама и папа. Я не выдерживаю. Наплевав на все внутренние страхи, подсаживаюсь ближе к папе.

Он сначала каменеет будто, а потом аккуратно, будто я статуэтка, кладет руку мне на плечи. А потом и вовсе притягивает к себе, позволяя прижаться к теплому боку.

– Простишь меня? Когда-нибудь?

– Да...

– Спасибо...

Так мы просидели, наверное, час. А потом все-таки пошла к себе. Завтра нам всем предстоял тяжелый, день, так что отдых нуден был и ему и мне.

– Лия!
– окликнул меня отец, уже у самых дверей.

– Да?

– Тебе он очень нравится?

Я сразу поняла о ком он.