Повелители сумерек: Антология

Гельприн Майк

– Федор Кузьмич оказал нам честь, посетив наши края и наше имение, – объявил Николай Петрович. – А с братом моим вы уже, стало быть, знакомы.

– Знаком, – подтвердил Евгений, – Хотя события, последовавшие за нашим с Павлом Петровичем знакомством, нельзя признать располагающими к дальнейшему общению.

– Что бы там ни было между нами в прошлом, – Павел Петрович отложил сигару и встал из-за стола, так как счел нужным прояснить свою позицию относительно упомянутых событий, – лондонские colleagues рекомендовали вас наилучшим образом и просили отнестись к вашим словам со всевозможным вниманием, а потому,

господа, – он со свойственным ему изяществом поклонился в сторону старца, – можете быть уверенными, что на мое мнение это не повлияет.

Николай Петрович вздохнул с облегчением и, завидев с любопытством замершего у открытых дверей слугу, поспешил организовать для гостей чаепитие:

– Приготовь нам, Петр, чаю. – Николай Петрович ненадолго задумался. – Что-нибудь из улунов. Тегуаньинь, стало быть.

Васильев осмотрелся в поисках стула и, выбрав один из числа стоявших у стены, выдвинул его на середину комнаты и уселся так, чтобы видеть и старца, и братьев.

– Что ж, господа, если с представлениями покончено, полагаю, мне следует перейти к сути дела. Я собрал вас здесь, чтобы обсудить некоторые вопросы, касающиеся будущности России и нашего сообщества.

Васильев выдержал театральную паузу, но ожидаемого эффекта от своих слов не дождался.

– Как вы знаете, английские друзья уполномочили меня представлять их интересы на территории Российской империи, и я надеюсь, что мы сможем принять здесь окончательное решение по тому предложению, которое…

Старец откашлялся, и чуткий Николай Петрович попросил перейти к сути дела.

– А дело, господа, заключается в том, что нам нужно решить, какое будущее мы хотим для нас и для России. Из Англии грядут большие перемены. Там был недавно опубликован научный труд, содержание которого произвело большое впечатление на английское общество и даже породило некоторые идеи, которые коренным образом изменят наше положение. И идеи эти я всецело разделяю…

– Об этих идеях мы с братом уже вдоволь наслушались. – Павел Петрович стряхнул пепел с сигары в стоявшую перед ним серебряную пепельницу в форме мужицкого лаптя. – Нигилист вы известный.

– Нигилизм предполагает отрицание, – Васильев помрачнел лицом, – а все, что я отрицал, умерло вместе со мной. Я дарвинист, причем убежденный.

На до сих пор безучастном лице старца отразилось непонимание, и Николай Петрович, на правах хозяина, попросил разъяснений.

– Суть дарвинизма, господа, заключается в том, что все живые существа на Земле, включая и человечество, и нас с вами, прошли тщательный природный отбор, который удостоверил наш статус лучших и наиболее приспособленных. Сильнейших.

И сейчас мы находимся на верхней ступени scala naturae, являя собой совершеннейшие создания. Мы венчаем ту пирамиду, в основании которой мизгирь ловит мух в свои тенета и сам становится обедом для расторопного воробья.

– А на воробья, стало быть, охотится кошка, – продолжил мысль довольный собой Николай Петрович. – Складно у вас выходит.

Васильев кивнул ему и продолжил:

– Загвоздка заключается в том, что природные процессы продолжаются и появлению все более совершенных, удивительных форм живых существ не будет конца. Уже в следующем веке или тысячелетии может появиться новый вид, который бросит вызов нашему господству.

– И

на этот вызов мы непременно ответим. – В серебряный лапоть упала еще горстка пепла. – Если таков закон природы.

– Закон этот нам невыгоден и даже для нас опасен, а потому должен быть отменен. – Васильев увлекся и едва уже мог усидеть на стуле, – Зашоренное у вас мышление, так новых перспектив вам не увидеть.

– Вот вы нам эти перспективы, Евгений, и растолкуйте. – Николай Петрович, памятуя о прошлом, поспешил сгладить острые углы.

Васильев оглядел собравшихся, позволяя им проникнуться торжественностью момента.

– Если мы являемся в некоторой степени результатом природных воздействий, то, может быть, есть возможность и для воздействия обратной направленности. – Васильев возвысил голос, и сам впечатленный величием замысла. – Природа не храм, а мастерская. И что если нам перестроить ее под себя. Создать условия, оптимальные для нашего существования. Увеличить численность нашего вида.

– Перспективы, как я вижу, заманчивые – не поспоришь. – Павел Петрович кивнул, выражая крайнюю степень согласия, и отпил поданного лакеем чаю. – Вы, видно, Васильев, ждете вопросов о том, как нам этого добиться. И я вам, пожалуй, подыграю. Что же нам надлежит предпринять?

Васильев отставил чашку на край стола, за которым сидел Павел Петрович.

– А нам почти ничего делать и не придется. Сила, что под нами, сама все сделает. Если мы лишь немного ослабим ее узы.

– Это вы о крестьянском вопросе? Мужиков нам предлагаете освободить? – Павел Петрович, придерживающийся не столь либеральных взглядов, как его брат, изменился в лице.

– Не мужиков, народ. Все вы не хуже меня знаете, как нас кормит уставший, закабаленный, безропотный крестьянин. А дайте ему свободу, позвольте накормить себя досыта – и наш рацион незамедлительно улучшится. Снимите с него напрасные тяготы и покажите лучшее будущее для его детей, и он настрогает их целую кучу. Прирост же кормовой базы позволит в разы увеличить нашу численность. Разве не этого мы хотим?

– Дать мужику волю? – Федор Кузьмич окатил громким басом всю залу. – Еще бунтов не хватает нашей многострадальной России и царствующей династии!

– Идеи эти сулят нам не бунты, а лишь усиление могущества и власти, – ответил Васильев. – Да и нет нужды иметь в собственности людей, если мы владеем и управляем их желаниями и помыслами. А это дело нам вполне по силам. Помяните мое слово, еще в героях у них окажемся. На то мы и отцы отечества, чтобы пасти народы и невидимой рукой управлять людскими массами.

– Отец нашелся! Больно молод для отцовства! – горячился старец. – Да вы не знаете русского мужика. А на уме у него лишь пить да воровать. Хотя дай мужику волю, и он воровать перестанет – начнет грабить да жечь все вокруг. И ни своей, ни чужой крови он не боится. Вам такие потрясения нужны?

– Да что ему остается, кроме чарок да стопок? – всколыхнулся было Васильев.

– Ваши идеи русскому человеку чужды. Всю жизнь крестьянин только и делает, что ищет, кому подчиниться. И чем строже барин взыщет, тем милее мужику. – Павел Петрович заговорил хорошими эластическими словами. – В жизни он бессмысленно трепыхается, словно мошкара в солнечном луче. А раз своего смысла в его жизни нет, пусть нам послужит.