Потревоженные тени
Шрифт:
В это время мы к ней подошли. Она, против обыкновения, без улыбки, очень серьезно взяла сперва сестру Соню обеими руками за голову и поцеловала, а потом меня.
И ни слова...
За обедом разговор шел о чем-то совсем постороннем. Сидевший тут с нами доктор наш, который все еще не уезжал в ожидании кризиса, рассказывал что-то из городской жизни, и вовсе для нее, да и ни для кого не интересное.
Как ни строго матушка наказывала нам не смотреть упорно на бабушку, но я все-таки не мог удержаться и то и дело взглядывал на нее.
— Что ты все смотришь по сторонам? Смотри лучше в тарелку, а то погляди-ка, как ты отделал
Я не заметил, что я всю ее закапал соусом, все смотря на бабушку.
После обеда ее точно так же отвели к себе отдыхать.
Через три дня ждали кризиса. Чем ближе подходило это время, тем все напряженнее становилось общее настроение, все серьезнее и серьезнее делались лица, улыбки совсем с них исчезли. Бабушка, несколько дней выходившая к обеду, накануне этого рокового третьего дня не вышла. За обедом мы узнали, что вечером у нас сегодня будет всенощная [17] и молебен. Это было накануне какого-то праздника или просто воскресения. Мы услыхали это, когда отец отдавал кому-то из лакеев приказание, чтобы сходил и предупредил об этом священника.
17
Всенощная — вечерняя служба в православной церкви. В данном случае говорится о службе, которую будет производить дома приглашенный священник.
У нас редко служили в доме, и это было, очевидно, по какому-нибудь особенному случаю.
— Скажи отцу Ивану, что и я и Аграфена Ниловна просим его прийти никак не позже осьми часов, — говорил отец лакею.
Мы переглядывались, не понимая хорошо, в чем дело, но догадывались, конечно, что это по случаю Лидочкиной болезни.
— Это и ей хорошо, это ее успокоит, подкрепит се силы, — сказал доктор.
— Аграфену Ниловну? Конечно, — согласился отец. — Ах, что она выносит!..
Вечером в восемь часов нас позвали в зал. Все двери были затворены, чтобы до Лидочки не доходило пение и запах ладана, которым будут кадить.
Начавшиеся сумерки наполняли и без того наш темный старый зал какой-то полутьмой. В углу, у большого образа Покрова, горели две восковые свечи. На столике, накрытом белой скатертью или салфеткой, лежали священные книги (у нас в доме были свои) и облачения вместе с крестом, привезенные с собою священником.
Когда нас позвали, все уже собрались. У стенки стояла бабушка, а рядом с нею отец и матушка. Священник о чем-то заговаривал с бабушкой и все повторял ей: «Очень хорошо-с, хорошо-с...»
Мы стали у другой стенки с гувернанткой нашей, лютеранкой Анной Карловной, которая, за неимением своего пастора и своей лютеранской церкви, совсем у нас обрусела и ездила каждое воскресенье к обедне [18] и, боюсь сказать наверно, кажется и говела, или, по крайней мере, исповедовалась, у нашего священника.
Началась служба, и с первых же, раздавшихся в тишине, молитвенных слов бабушка опустилась на колени и начала горячо молиться, кладя долгие земные поклоны. Перекрестится крупным крестом и поклонится в землю и долго-долго не подымает головы. Мы не видели ее никогда так молящуюся. Бывая у нее, в Большом Бору, мы несколько раз ездили с ней в церковь ее к обедне, стояли всю службу, видели, как она молилась, но так молящуюся мы не видели
18
Обедня — утренняя или дневная церковная служба.
Мы стояли довольно далеко от неё, через весь зал, у противоположной стены, и не могли видеть и за расстоянием и за полутьмой, бывшей в зале, плачет ли она, но белый платок у нее был в левой руке, и она его не покидала. Мы с сестрой, разумеется, не столько молились, как смотрели на нее, так что Анна Карловна несколько раз говорила нам:
— Не смотрите, лучше молитесь богу, чтобы завтра стало лучше Лидочке.
И мы принимались молиться, просили бога, чтобы он помог Лидочке, и потом опять смотрели на бабушку.
С нами вместе — входили один по одному из дверей в переднюю — набралось в зал много народу из дворовых, а из дверей в гостиную вошли в зал женщины разного звания, жившие у нас в доме, и все, несомненно, молились и за себя и за Лидочку, чтоб ей завтра стало лучше.
Кончилась служба, все начали подходить к кресту, сперва бабушка, потом отец, матушка, мы и т. д.
Когда священник разоблачился и остался в рясе, к нему подошли бабушка и отец и стали его о чем-то просить.
— Да как же быть, помилуйте, Аграфена Ниловна, как же это, разве это можно забыть? Завтра же я и помяну за обедней и потом молебен отслужу в церкви, — говорил священник.
Священника оставили пить чай, зал осветили, и все приняло обыкновенный вид. Только оставшийся в комнатах запах ладана напоминал, что сейчас здесь была всенощная. Бабушка по окончании службы, переговорив с священником, сейчас же ушла к себе или к Лидочке, и мы ее уже не видали ни за чаем, ни во весь остальной вечер.
Доктора во время чая расспрашивали, в котором, по его мнению, часу должен наступить кризис. Он отказывался дать точный ответ на это, ссылаясь на то, что так точно определить невозможно, приблизительно через столько-то суток по начале болезни.
— Она когда заболела? — спросил он. — Ведь никто не знает, в котором часу? — сказал он.
— Нет.
— Ну так как же я скажу?
— Да надо считать с того часа, как он схватил ее и потащил к себе в экипаж.
— Это часов в семь было?
— Нет, в восемь. Они все гуляли в саду, за ней пришла горничная и сказала ей, что ее зовет Аграфена Ниловна и что она у калитки садовой ее дожидается, которая выходит за угол. Она только подошла, видит, что ни Аграфены Ниловны и никого тут нет, и хотела уж назад идти, как вдруг он кинулся, схватил ее, вскочил с ней в тарантас, который тут же стоял за углом, и лошади поскакали... Это часов в восемь было, уж стемнело почти... С ней сразу, должно быть, и сделался припадок... Надо с того времени и считать начало болезни...
— Но, однако ж, утром, на рассвете, когда ее отбили у него мужики, она кричала, звала о помощи. Барсуковский управляющий, который ее отбивал у него, прямо говорит, что она в памяти была; плакала, рыдала, но в памяти все-таки была...
— И у отца Павла — он сам мне рассказывал, — заметил священник, — когда ее к нему доставили, она тоже была в памяти...
Когда в этот вечер мы прощались с матушкой, чтоб идти спать, она сказала нам:
— Ну, идите, ложитесь. Помолитесь хорошенько, чтобы Лидочке завтра было лучше. Завтра большой для нее день. От завтрашнего дня все зависит...