Потревоженные тени
Шрифт:
Наконец она и женщина при ней оделись, собрали свои вещи, картонки, чемоданы, мешки, пересчитали их и пошли на крыльцо смотреть, скоро ли будут готовы лошади. Я тоже вслед за ними вышел на крыльцо.
Там она, госпожа Доможирова, стояла и не спеша, своим ровным, спокойным голосом разговаривала о дороге с кем-то из проезжающих, все еще сидевших и стоящих на крыльцо на солнечном пригреве.
— А вам, сударыня, далеко еще ехать? — спрашивал ее собеседник.
— Да нам еще верст семьдесят до дому будет, — отвечала она.
— В имение свое изволите
— Да, в имение Доможировку. Знаете, слыхали?
— Не знаю, но слыхал-с.
— Это моего мужа с братом имение...
Собеседник подумал и сказал:
— Гм!.. Да-c... Нынче с имениями тоже неизвестно, как и что будет... У вас волю объявили?
— А не знаю. Я две недели как уж из дому: в Москву по делам ездила. Да, должно быть. Везде уж почти объявлена, — равнодушно отвечала она.
Наконец возок ее был запряжен, подан. Ямщики и какой-то человек, очевидно ехавший с ней дворовый, принесли и разместили чемоданы, умяли и расправили все в возке, и она, бережно поддерживаемая этим дворовым человеком и горничной, полезла в возок. Туда же вслед за ней отправилась эта горничная. Дворовый человек захлопнул дверцу, и возок тронулся.
Я проводил ее глазами и, не знаю почему, почувствовал вдруг себя так легко-легко и вздохнул...
Впереди ожидала меня встреча еще более неожиданная, тяжелая и притом полная какого-то провиденциального смысла.
Я дождался своей очереди ехать уже довольно поздно, так что ямщики и смотритель советовали мне, соображаясь с дорогой, лучше не выезжать, остаться заночевать, а завтра утром по морозцу — благо, стало холоднее — и в путь.
— А то ни к чему, — говорили они. — Дорога — смерть! Засветло не доедете до следующей станции, а вечером и ночью — что это будет за езда!
Но я все-таки настоял на своем: я боялся опоздать. Мне запрягли сани «гуськом», то есть всю тройку вытянули в ряд, одну лошадь за другой, как летают гуси. Ямщик взял длинный-предлинный веревочный кнут, чтобы доставать переднюю лошадь, если она будет лениться, и мы тронулись.
«Гуськом» ездят, когда узки дороги — много снегу, и пристяжные вязнут в нем, или в оттепель — снег талый, и пристяжные проваливаются в нем. Но теперь и «гусек» нам не помогал; проваливались точно так же и посредине дороги и коренная и обе пристяжные, бежавшие впереди ее. Мы добрались до следующей станции чуть не в полночь, измученные, промокшие, так как приходилось то и дело выходить из саней и идти пешком. Я напился чаю, закусил чем-то и завалился спать, велев разбудить себя чуть свет, чтобы ехать дальше.
Следующий день был праздничный. Когда мне в полутьме еще запрягли лошадей, я вышел на крыльцо, чтоб поторопить ямщика. В это время заблаговестили к заутрене.
— Что, как там дальше дорога? — спросил я ямщиков.
— Да такая же, — отвечали они. — Ничего, доедем, бог даст. Вот только разве в Скуратовском логу...
— А что такое в Скуратовском логу?
Вода уж очень наперла. Вчера вечером ехал я оттуда, так там с емельяниновским барином народ мучился-мучился, так и не
Я ничего не понимал, какой это Емельянинов, что это за ящик, какой это гроб.
— Что ты говоришь? Какой Емельянинов? — спросил я.
— Барин Емельянинов — нешто не знаете? Из Знаменского.
— Ну так какой же ему гроб везут?
— Его самого в гробу-то, в ящике везут, — искренне рассмеявшись, как невесть какой веселой шутке, ответил ямщик. — Ведь он зимой-то помер; помер там, за границей. Ну, наследники теперь его и перетаскивают сюда. Да вот попали-то они с ним в распутицу.
От станции до Скуратовского лога было версты три. Едва мы добрались до него и только начали спускаться, ямщик опять-таки весело, со смехом, обернулся ко мне и, указывая вперед кнутом, говорил:
— Вон они! С Емельяниновым-то до сих пор сидят. Не выбиться им — где тут!
Я заглянул вперед и увидал внизу оврага, там, где бежала уж вода, какую-то огромную не то телегу, не то повозку, что-то очень большое, громоздкое. И кругом никого и ничего — решительно никого, ни людей, ни лошадей.
— Что ж это такое? — воскликнул я.
— А вот это и есть.
— Да где же люди, лошади?
— А уж этого не знаю.
Мы подъехали ближе. У странного и громоздкого экипажа, оказалось, находился один человек. Он сидел на козлах, как-то примостившись сбоку, свесил ноги и курил. Мы подъехали совсем близко. Огромный экипаж, с своим страшным и тяжелым грузом, глубоко засел в снегу и в воде, и вытянуть его, да еще поднять в гору, нужно было много силы.
— Не вытянули? — спросил ямщик караульного.
Тот что-то буркнул ему в ответ.
— А где ж народ?
— В церковь пошли: волю там сегодня объявляют, пошли слушать...
Ямщик мой вдруг страшно, неистово закричал на лошадей:
— Грабят!
Лошади рванулись, кинулись в воду. Мы с санями погрузились тоже почти по пояс в воду и выскочили почтой стороне ручья, бежавшего по дну оврага.
— Ну, слава богу! Теперь доедем! — радостно говорил ямщик. — Теперь можно и покурить, — добавил он, останавливая лошадей, чтоб они шли шагом, и вынимая из кармана кисет с табаком.
— Ты с ума сошел! — воскликнул я. — Я весь мокрый! Поезжай в село скорей, в избу какую зайдем; обсушиться надо.
— Вона!
Он даже с удивлением посмотрел на меня.
Мне рассказывали потом, что Емельянинов четыре дня «жил», как выражались мужики, в овраге — не до него было. Уж становой вытащил его: собрал народ, лошадей и потом доставил в Знаменское, где кто-то его и похоронил. Наследники даже и не приезжали.