Потребитель
Шрифт:
Она легла передо мной мягкой белой массой на твердом черном иле. Раздвинула ноги и согнула колени, распластанная, как коченеющий и распухший труп нераскаявшейся нимфоманки, уставившийся стеклянными глазами в небо на вожделеющего бога, приглашая eгo спуститься и вкусить ее вызревшего презрения. Влага проступала на поверхности глины, очерчивая контуры ее тела, как полированную тень ауры, похожую на маслянистую призму. Ее кровеносная система малиново светилась под прозрачной кожей — ослепительная, сводящая с ума паутина расплавленных струй. Ее щель была побрита наголо. Губы — приоткрытый вход в погребенный тигель света. Ее рука протянулась сквозь пространство к тому месту, где сидел я, и потянула меня за собой.
Теперь я стоял над ней, растворяясь.
Она оттолкнула меня, хохоча. Встала, глядя вверх на вздымающийся посреди чащи холм. Там стоял ее дружок, залитый со спины светом заходящего солнца, подымая вверх мой рюкзак, как трофей:
— У нас есть пятьдесят долларов! Пятьдесят долларов!
Пока она одевалась, не обращая на меня внимания, я попытался схватить ее. Она достала маленький перочинный ножик из куртки и быстро ткнула им между мышц моего живота, затем оттолкнула меня. Я упал в речку. Уютную и теплую, как закипающий мед. Я лежал в ней, глядя на сплетенья ветвей, сползающие ко мне, целуя меня. В конце концов, я услышал, как взревел двигатель грузовика. Когда я, наконец, выбрался на дорогу, они были только удаляющейся черной точкой. Я почувствовал, как подымается шторм, а затем оборачивается вокруг моей голой кожи хлещущими чехлами льда.
1993
Мальчишка
По-прежнему мальчишка, я стоял в камере голый — дар небес, вырезанный из алебастра. Девичья, покрытая нежным пушком кожа моя блестела, чистая и умасленная — опаловая раковина, залитая изнутри холодным светом моей нетронутой невинности. Шелковый белый локон ангельских волос висел над моими гениталиями, как нимб. Мое тело расслабилось, как во сне, пока я смотрел под ноги, медитируя над тайным местом на полу. Мои длинные серебристые волосы ручьями ниспадали перед глазами, переливаясь, как водопад. Слезы собирались у моих ног, ртутью сливаясь в маленькую зеркальную лужицу на блестящей черной поверхности бетона. Одинокий бледный голубой глаз уставился на меня из лужи. Загипнотизированное им, тело мое раскачивалось в лунном свете, лившемся в маленький зарешеченный прямоугольник в стальной двери. Снаружи луна висела над черными лесистыми холмами, затопляя светом тюремный двор. Из окошек в дверях камер, расположенных по кругу во дворе, вяло висели руки. Пальцы перебирали свет, словно это был чистый жидкий наркотик. Я представил, как заключенные украдкой лакают эту отраву из сложенных ладоней, забившись в темные углы камер, куда их швырнули.
Узники в моей камере смотрели на меня с коек, натянув одеяла из грубой шерсти до подбородков. Одеяла зрели многолетним потом, мускусом, маслом — смрадом, отягощенным еженедельным вихрем ДДТ, который надсмотрщики распыляли на наши раздетые тела, одежды, личное имущество и постели.
В другом углу двора пытали заключенного. По стандартной процедуре, его запястья привязали к лодыжкам, а в узел продели прут. Двое надсмотрщиков держали узника на весу, закручивая его тело ударами дубинки. Временами, когда вертухаи уставали его крутить, пятки ему прижигали окурками. Его крики, как обычно и случалось с большинством
Я смотрел, как они вразвалочку пересекают двор, кончив обрабатывать свою жертву, а луна бросает длинные указующие черные тени на белые камни позади. Когда они вошли в дверь административного блока, ночь затихла, если не считать осадка глухих стонов истязаемого.
Я отвернулся от сцены во дворе. Узники в моей камере нависали надо мной, смыкаясь кольцом. Их головы были накрыты покрывалами, свисавшими с плеч. Они были похожи на прокаженных дикарей, выступавших из чащи, или злобных монахов, ведомых кровавым таинством. У каждого в руках было оружие — заточенная зубная щетка, острая, как бритва, ложка, лоскуты тряпок-удавок. Я прижался спиной к холодной металлической двери и ждал.
1993
Разные ловушки, некоторые слабости и.т.д
Соглашение
Я нахожусь в ситуации, которой не могу противостоять. Я не уверен, что хочу бороться. Единственным основанием защищаться было бы, если бы мне велели защищаться, чтобы позабавить или придать уверенности одному из них.
Мне присущ инстинкт — смутное желание — сохранить ощущение самого себя. Возможно, это достигнуто их манипуляциями — я не знаю. Я пытаюсь представить, что я — единственное существо, которое есть или будет. Если мне удастся этого добиться, я смогу избавиться от самого себя.
Я не могу сосредоточиться. Когда мне в голову приходит мысль, она сразу же, извиваясь, выпрастйвается из своей начальной формы и превращается во что-то другое, прежде чем у меня появляется возможность опознать ее как нечто, произведенное мною. Я полагаю, что помню некоторые вещи, но я не уверен. Я не знаю, является ли то, что я думаю, произвольным (моим), или же тем, что от меня хотят, чтобы я думал, чтобы удовлетворить их желания, чтобы исполнить предначертанное влияние окружающего, куда они меня поместили. Я не знаю, где заканчиваются они и начинаюсь я. Я не хочу знать, но все равно продолжаю допытываться — возможно, для того, чтобы тешить их своим марионеточным упорством.
Я лежу на кровати без мыслей, вслушиваясь в приглушенный ритм их голосов за стеной. Временами даю своему уму сфокусироваться, замечая отзвук моего имени в их разговоре. Они что-то замышляют, развивают стратегию, которая, в зависимости от характера моей вольной/невольной реакции на предоставленный ими стимул, должна определить, сколько еще мне будет позволено жить.
Некое существо — мальчик/девочка — входит ко мне, обнаженное. На нем еще видны следы последнего визита сюда: глубокие красные царапины не затянулись и спускаются по груди к его безволосому животу, похожие на малиновые борозды, выдавленные в белой рыхлой почве; открытая рана на месте вырванного из левой груди соска; большой буро-синий кровоподтек, разлитый от паха к низу живота, как огромная уродливая ладонь, до того насыщенный цветом, что кажется нарисованным на коже, отдельным от самой плоти.
Оно стоит тихо, ожидая, глядя на меня в постели, наблюдая мою растущую эрекцию.
Когда я смотрю на существо, я чувствую то, что чувствует оно: саднящую истерзанность, вьющуюся во внутренностях, образующую очаг нарастающей опустошительной боли в его солнечном сплетении. Сжатой сферой концентрированной муки это передается в центр моего черепа, где регистрируется мое восприятие физического облика существа. Это то, что они пытаются заставить меня признать «сочувствием», но в действительности — симптом разложения моего сознания, по крайней мере, я так считаю, или это они хотят, чтобы я так считал.