Потопленная «Чайка»
Шрифт:
— С каким человеком? — спросил Бекве.
— С тем, кто им дал такие показания.
— Ну-у?
В кружке снова показался глаз надзирателя.
— Выведи меня отсюда, хочу выкупаться, — опустив голову, тихо и застенчиво попросил сторожа лаз.
— Ты, что, с ума сошел, что ли, в такой холод купаться? Да еще в полночь?
— Хочу вымыться. Не усну, не вымывшись, куска не проглочу...
— Почему?! Что случилось?!
— Завтра день моего рождения. Этот день я не могу встретить не выкупавшись... Таков наш обычай... Не выкупаюсь — согрешу...
Надзиратель
— Ну, хорошо, доложу начальнику, — сказал он и ушел.
— Ты что, с ума сошел, Шовкат?! — спросил удивленный Дата.
— Если расстреляют так, что не успею вымыться и помолиться богу, не только тело — душа не будет чистой, и на том свете худо мне будет, Дата-эффенди!
— Что ты, парень! О чем говоришь, какой расстрел?
Только сейчас Дата заметил необычные, какие-то отрешенные глаза Шовката и мрачные, подавленные лица Дзокия и Бекве.
— Эх... — Шовкат отвернулся от Дата, оперся о стену у дверей.
Дата в смятении переводил взгляд с Бекве на лаза, не решаясь ничего сказать. Потом не выдержал:
— Да не корова же ты, чтоб безропотно идти на заклание! В такое время корова, и та мычит, как я знаю, — гневно закричал он и остановил взгляд на Бекве.
Хелмарди сидел на нарах, как провинившийся.
— Мычание не мужское дело, брат мой! — Лаз поднял голову и благодарными глазами посмотрел на Букия.
— Что ж, по-твоему, так вот подставить шею палачу — мужское?
— Ничего не поделаешь!
— Может быть, и поделаешь... Подумаем вместе! — Он снова взглянул на Бекве и, увидев, что он сидит все так же неподвижно, резко сказал:
— Ты почему не подаешь голоса? Может быть, тебе безразлично, что погибнет человек? Или ты снова отказываешься от нас?
Бекве быстро поднял голову, посмотрел в глаза шкиперу:
— Что ты, шкипер, как можешь говорить такое! Мне отступать некуда, — сказал он обиженно и встал.
В самом деле, для Бекве пути к отступлению не было. Он порвал со своими приятелями-ворами и будто заново на свет родился.
После того памятного случая, когда его, прибитого, выволокли из этой камеры, два месяца о нем никто ничего не слышал. И вот однажды вечером отворилась дверь камеры и Бекве перешагнул порог с таким довольным, веселым лицом, будто вернулся в любимую семью. В камере в то время было много народу. Хелмарди остановился недалеко от дверей и стал осматривать заключенных. Наконец остановил взгляд на Дата и, убедившись, что это действительно тот человек, который месяца два тому назад укротил его сумасбродный нрав, с раскрытыми объятиями пошел к нему навстречу и обнял, как побратима. Тогда Дата ни о чем у него не спросил. Бекве пришел к нему с открытой душой, и Дата так же встретил его. Там поглядим, — подумал он. Дата и потом не хотел спрашивать у Хелмарди, какой ветер пригнал к берегу утопающего, но тот сам не выдержал и на второй день рассказал подробно о себе и о том, что произошло за эти два месяца.
— Мой отец держал в Ростове винный погреб, — начал Бекве. — Мы с мамой каждую зиму проводили в
Наша деревня лежала в двадцати километрах от города. Очень красивое место — горы, река. Земля плодородная и живительный воздух.
Пока дедушка был жив, мы были тесно связаны с родней. Зиму проводили в Ростове, а с начала весны возвращались на родину.
Но старик умер. Отец продал дедушкин дом, и мы переселились в Ростов. Я начал там учиться, и учился хорошо: до пятого класса был первым учеником.
Бедная моя мама следила за каждым моим шагом. Провожала из дома в школу. После уроков ждала меня у школьных ворот. Боялась, чтобы я не связался с уличными озорниками. — Сынок, главное в жизни — это быть честным и уважать людей, — повторяла она мне часто. По утрам совала мне в один карман денег для завтрака, в другой — для нищего. Увидишь нищего, отдай, — говорила она мне. Я любил свой дом, родных, школу. Будущее представлялось мне безоблачным, счастливым.
— Хорошее у тебя было детство.
— А ты думал, что я таким уродился? — сказал Бекве с горечью и продолжал рассказ:
— Однажды вечером, когда мы ужинали, в комнату вбежал отцовский приказчик с окровавленным лбом и упал вниз головой посреди комнаты.
Оказывается, какие-то люди ограбили лавку и убили отца. Приказчик чудом остался жив.
После этого и мать жила не долго. Я остался совсем один среди чужих людей. Хозяйство повел приказчик отца, и он же стал моим опекуном.
В первое время все шло так, будто бедные родители всё еще были рядом со мной. Но когда опекун растратил все отцовские сбережения и вынес из дома даже последний комод, а после этого скрылся, я ушел на улицу и забыл дом. Скоро у меня появились новые приятели.
Я продал булочнику за полцены наш маленький четырехкомнатный домик, а деньги прокутил с новыми друзьями.
— Дурак! — в сердцах сказал Дата.
— Что я тогда понимал! Оставшись без денег, я стал не нужен своим товарищам, только двое из них не покинули меня. Первое время они кормили меня, поили, выделили маленький угол у хозяйки. Потом сказали: хватит жить нахлебником, пора и самому «становиться на ноги», — и решили испытать меня в одном маленьком деле.
Один из моих друзей выследил какого-то нотариуса. Старый чиновник носил карманные золотые часы, украшенные бриллиантами. Решено было украсть у него эти часы. Мы ходили за ним по пятам, он в трамвай — и мы в трамвай, он на базар — и мы туда же. Но ничего не выходило: осторожный старик прятал дорогую вещь во внутреннем кармане пиджака.
Стояли жаркие летние дни. Единственная дочь старика уехала на дачу. Дома оставались нотариус и его пожилая жена.
Однажды утром нотариус вошел в трамвай, и мы, как обычно, поднялись за ним. Один из нас спросил его, который час. Старик взялся за карман и с досадой произнес: «Ах, черт, часы и очки забыл дома».