Потоп. Том 1
Шрифт:
— Так тебе здесь понравилось?
— Кому лучше в поле, тот бежит, а мне здесь лучше. У меня нога была прострелена, а тут мне ее шляхтянка перевязала, дочка старика, да еще добрым словом приветила. Отродясь я такой красавицы не видывал… Зачем мне уходить?
— Которая же это так тебе угодила?
— Марыся.
— И ты останешься?
— Околею, так вынесут, а нет, так останусь.
— Неужто думаешь у Пакоша дочку выслужить?
— Не знаю, пан.
— Да он такому голяку скорей смерть посулит, чем дочку.
— У меня в лесу червонцы зарыты: две пригоршни.
— С разбоя?
— С
— Да будь хоть целый гарнец, все едино ты мужик, а Пакош шляхтич.
— Я из путных бояр [37] .
— Коль из путных бояр, так еще хуже, чем мужик, потому изменник. Как же ты мог врагу служить?
— А я и не служил.
— Где же Кмициц набрал вас?
— На большой дороге. Я у польного гетмана служил, но потом хоругвь разбежалась, есть стало нечего. Домой мне незачем было ворочаться, дом-то мой спалили. Пошли наши промышлять на большую дорогу, ну и я с ними пошел.
37
мелкие землевладельцы, которые не получили прав и привилегий шляхты, но оставались лично свободными.
Володыёвский очень этому удивился, он до сих пор думал, что Кмициц похитил Оленьку, взяв людей у врага.
— Так пан Кмициц взял вас не у Трубецкого [38] ?
— Больше всего было тех, что у Трубецкого и Хованского служили, да и они на большую дорогу бежали.
— Почему же вы пошли за паном Кмицицем?
— Он славный атаман. Нам говорили, что коли он кликнет, так все едино, что талеров насыплет в кошель. Потому мы и пошли. Да вот не поталанило нам!
38
Алексей Никитыч — князь, воевода, командовавший в 1654 — 1655 годах русскими войсками, действовавшими на юге Белоруссии.
Володыёвский только головой покачал, поразмыслив о том, что уж очень очернили этого Кмицица; затем он поглядел на изможденное лицо боярского сына и снова покачал головой.
— Так ты ее любишь?
— Люблю, пан!
Володыёвский направился на улицу, подумав про себя: «Вот это решительный человек! Он долго не раздумывал: полюбил и остается. Такие люди лучше всех… Коли он и впрямь из путных бояр, так это то же, что и застянковая шляхта. Отроет свои червонцы, и старый Пакош, пожалуй, отдаст за него свою Марысю. Отчего ж не отдать? Он не крутил, не вертел, а уперся на своем — и баста! Дай-ка и я упрусь!
Раздумывая так, Володыёвский шел по улице на солнышке, порой останавливался и то потуплял взор в землю, то к небу его поднимал; потом снова продолжал свой путь, пока не увидел вдруг летевшее в небе стадо диких уток.
Тогда он стал гадать по ним: ехать, не ехать?.. Выпало: ехать.
— Кончено! Еду!
С этими словами он повернул домой; однако по дороге заглянул еще в конюшню, на пороге которой двое его стремянных играли в кости.
— Сыруц, — спросил Володыёвский, — заплетена ль грива у Серого?
— Заплетена, пан полковник.
Володыёвский зашел в конюшню. Серый заржал у яслей; рыцарь подошел к нему, похлопал по крупу,
— Ехать, не ехать, ехать…
Снова выпало ехать.
— Седлать коней да одеться получше! — приказал Володыёвский.
После чего быстрым шагом направился домой и стал наряжаться. Надел высокие кавалерийские сапоги, желтые, с отворотами на подкладке и золочеными шпорами, и новый красный мундир, и рапирочку нацепил отменную, в стальных ножнах, с золотой насечкой на рукояти, и полупанцирек не забыл из светлой стали, закрывающий только верхнюю часть груди до шеи. Был у него в сундуке и рысий колпачок с чудным цапельным пером, но подходил он только к польскому платью, и пан Михал не стал его вынимать, а надел на голову шведский шлем с затыльником и вышел на крыльцо.
— Куда это ты собрался, пан полковник? — спросил у него старый Пакош, сидевший на завалинке.
— Куда собрался? Надо у вашей панны о здоровье справиться, а то как бы она не сочла меня за невежу.
— Так весь и сияешь! Чистый тебе снегирь! Ну, уж коли панна враз не влюбится, так, верно, и глаз у нее нет!
Но тут прибежали две младшие дочки Пакоша с подойниками в руках, — они возвращались с обеденной дойки. Увидев Володыёвского, девушки застыли в изумлении.
— Прямо тебе король! — сказала Зоня.
— Как на свадьбу нарядился! — прибавила Марыська.
— А может, свадебку и сыграем, — засмеялся старый Пакош. — К панне нашей полковник едет.
Не успел старик кончить, как подойник выпал из рук Марыси, и молочная река полилась прямо под ноги Володыёвскому.
— Что рот разинула! — сердито сказал Пакош. — Экая коза!
Марыся ничего не ответила, подняла подойник и молча ушла.
Володыёвский вскочил на коня, за ним выстроились оба его стремянных, и все трое отправились в Водокты. Денек выдался красный. Майское солнце играло на нагруднике и шлеме Володыёвского, и когда он издали мелькал между вербами, казалось, что по улице катится еще одно солнце.
— Любопытно знать, с перстеньком буду я ворочаться иль с арбузом? — пробормотал рыцарь.
— Что ты сказал, пан полковник? — спросил Сыруц.
— Дурень!
Стремянный стегнул коня по крупу, а Володыёвский продолжал:
— Счастье, что не впервой.
Эта мысль очень его ободрила.
Когда они приехали в Водокты, панна Александра в первую минуту не признала полковника, так что ему пришлось еще раз назвать свое имя. Тогда она поздоровалась с ним любезно, но как-то сдержанно и принужденно, он же представился ей с отменной учтивостью, ибо хоть и был солдатом, не придворным, однако подолгу бывал при разных дворах и пообтерся между людьми. Он отвесил весьма почтительный поклон и, прижав руку к сердцу, вот что сказал ей:
— Я приехал к тебе, милостивая панна, о здоровье справиться, не захворала ли ты, случаем, с перепугу. Надо бы на другой же день приехать, да боялся я надоесть тебе.
— Это очень любезно с твоей стороны, милостивый пан, что ты не только спас меня от гибели, но и не забыл обо мне. Садись, будь дорогим гостем.
— Милостивая моя панна, — ответил пан Михал, — когда бы я забыл тебя, недостоин был бы я той милости, какую бог оказал мне, позволив подать руку помощи столь достойной особе.