Потоп. Дилогия
Шрифт:
Виттенберг также понял, что происходит. Лицо его побелело как полотно, на лбу выступил обильный холодный пот, и – о, чудо! – этот фельдмаршал, который только что готов был угрожать всему свету, старый солдат, разгромивший на своем веку столько армий, завоевавший столько городов, сейчас был так перепуган воплями разъяренной черни, что потерял всякое самообладание. Он дрожал всем телом, он стонал, руки его бессильно повисли, изо рта на золотую цепь потекла слюна, а фельдмаршальская булава выпала из рук. Меж тем грозная толпа была все ближе, ближе; страшные фигуры уже теснились
Кое-кто из генералов выхватил шпагу из ножен, решив умереть с оружием в руках, как подобает рыцарям, но старый палач ослабел совершенно и закрыл глаза.
И тут Володыёвский бросился на помощь шведскому штабу. Его хоругвь на всем скаку вклинилась в толпу и рассекла ее, как корабль, идущий на всех парусах, рассекает вздымающиеся морские валы. Крики мятежников, падающих под копыта коней, смешались с криками лауданцев, но всадники подскакали к штабу первыми и в мгновение ока окружили его, прикрывая шведов собственными телами и частоколом обнаженных сабель.
– К королю! – крикнул маленький рыцарь.
И они двинулись вперед. Толпа теснила их со всех сторон, народ бежал по бокам, сзади, размахивая саблями, кольями и дико завывая, но они перли напролом, раздавая направо и налево сабельные удары, точно могучий кабан-одинец, что ломится сквозь чащу, отбиваясь клыками от волчьей стаи.
На помощь Володыёвскому бросился Войниллович, за ним Вильчковский с королевским полком, за ним князь Полубинский, и они все вместе, беспрерывно отгоняя толпу, препроводили штаб к Яну Казимиру.
Меж тем волнение в толпе не утихало, напротив, росло все более. Какую-то минуту казалось, что рассвирепевшая чернь, не смущаясь присутствием государя, попытается завладеть шведскими генералами. Виттенберг несколько оправился, но страх отнюдь не оставил его; он спрыгнул с коня и точно заяц, который, спасаясь от волков или собак, кидается прямо под колеса возов, так и он, забыв о своей подагре, кинулся прямо под ноги королю.
Упав на колени, он схватился за стремя и возопил:
– Спаси, государь, спаси! Ты дал свое королевское слово, договор подписан, спаси, спаси! Смилуйся над нами! Не отдавай меня на растерзание!
Король с отвращением отвел глаза от этого жалкого и позорного зрелища и сказал:
– Успокойтесь, господин фельдмаршал!
Но и на его лице отразилась тревога, ибо он сам не знал, что делать. Толпа вокруг росла и напирала все настойчивее. Правда, регулярные хоругви уже изготовились как бы для боя, а пехота Замойского стала вокруг короля грозным квадратом, но нельзя было сказать, чем все это кончится.
Король взглянул на Чарнецкого, но тот лишь ожесточенно теребил бороду, в такую ярость привело его самовольство ополченцев.
Тут раздался голос канцлера Корыцинского:
– Государь, надо сдержать слово.
– Да, надо, – ответил король.
Виттенберг, который жадно ловил каждый их взгляд, вздохнул с облегчением.
– Пресветлейший государь! – вскричал он. – Я верил в твое слово, как в Бога!
А старый коронный гетман Потоцкий сказал ему на это:
– Почему
– Это не я! Это Миллер, Миллер! – воскликнул Виттенберг.
Гетман посмотрел на него с презрением, а затем обратился к королю:
– Я, государь, не затем это сказал, дабы и ваше королевское величество также побудить к нарушению договора, – нет уж, пусть вероломство останется их привилегией!
– Так что же делать? – спросил король.
– Если мы сейчас отошлем его в Пруссию, то следом за ним двинутся не менее пятидесяти тысяч шляхты и разнесут его в клочья прежде, чем он доберется до Пултуска… Разве что послать с ним целый полк солдат – а этого мы сделать не можем… Слышишь, государь, как они там ревут? Revera… [236] ненависть к нему – праведная ненависть… Надо бы сперва спрятать его в безопасное место, а всех отослать уже тогда, когда пожар поутихнет.
236
Поистине… (лат.)
– Да, видимо, только так, – промолвил канцлер Корыцинский.
– Но где он будет в безопасности? Держать его здесь мы не можем, того и гляди междоусобная война из-за него, проклятого, начнется, – отозвался пан воевода русский.
Тут выступил вперед пан Себепан, староста калушский, и, важно выпятив губы, произнес с обычной своей самонадеянностью:
– А чего тут судить да рядить, государь! Давайте их ко мне в Замостье, пускай посидят, покуда не уляжется смута. Уж я его там сумею от шляхты оборонить! Ого! Пусть только попробуют его отнять! Ого-го!
– А по дороге, ваша милость? Кто его по дороге охранит от шляхты? – спросил канцлер.
– Ха! За охраной дело не станет. Да разве нет у меня больше ни пехоты, ни пушек? Пусть попробуют отнять его у Замойского! Посмотрим!
И староста принялся подбочениваться, хлопать себя по ляжкам и раскачиваться из стороны в сторону в седле.
– Другого выхода нет! – сказал канцлер.
– И я другого не вижу! – поддержал его пан Ланцкоронский.
– Ну что ж, тогда и берите их, пан староста! – заключил король, обращаясь к Замойскому.
Но Виттенберг, видя, что его жизнь в безопасности, счел необходимым возмутиться.
– Того ли мы ожидали! – сказал он.
Потоцкий в ответ указал рукою вдаль:
– А не угодно – мы не держим, скатертью дорога!
Виттенберг замолчал.
Тем временем канцлер разослал несколько десятков офицеров, чтобы они объявили возмущенной шляхте, что Виттенберга не отпустят на волю, а вышлют под конвоем в Замостье. Правда, мятеж утих не сразу, но весть эта подействовала успокаивающе. Не успел еще наступить вечер, как все помыслы обратились в иную сторону. Войска начали входить в город, и вид вновь обретенной столицы наполнил все сердца радостью победы.