Потому что люблю тебя
Шрифт:
– Ну да, – неуверенно ответил окончательно запутавшийся Леша.
– Давайте мы сделаем вот что: Сергей Олегович, вы можете сыграть за Скворцова?
– Да, пожалуйста. – Алымов удивился, но не подал виду.
– После реплики: «Вы, доктор, не любите меня и не скрываете этого. Это делает честь вашему сердцу». Начинайте.
Алымов встал на место Леши:
– Проклятый характер… Сейчас… «Проклятый характер! Опять упустил случай и не поговорил с ним как следует… Не могу говорить с ним хладнокровно! Едва раскрою рот и скажу одно слово, как у меня вот тут начинает душить,
– Вот видите? Он ревнует Иванова и к Сарре, и к Саше, он страдает от того, что Иванов не так хорош, как мог быть. Я понимаю, вам этого не сыграть так, как Сергею Олеговичу, поэтому просто копируйте его. Решим это технически. Львов все время следит за Ивановым. Следит за ним и подражает – неосознанно! Не может не следить, не может не думать о нем. Зациклен, понимаете?
– Вы так это видите? Именно такой подтекст? – осторожно спросил Алымов.
– Да! Я не имею в виду никаких нетрадиционных отношений, избави боже! Но разве никто из нас не переживал хоть однажды в жизни подобной очарованности человеком – неважно какого пола? Не сотворял себе кумира? И не мучился потом, когда оказывалось, что кумир – дешевка? И чем больше мы осознаём, что сами выдумали этого кумира, тем больше его ненавидим. Вот это и происходит со Львовым.
Синицкий нервно оглядел изумленных актеров – на щеках у него горели пятна от волнения. Впервые он позволил себе такое эмоциональное выступление. Он ни разу не взглянул на Алымова, но у Сергея было четкое ощущение, что все говорится лично для него. Так вот оно что, подумал он. Значит, не в одной Даре дело.
Синицкий вернулся в зал и махнул рукой:
– Продолжаем! Шaбельский, Иванов, Львов. Всю сцену сначала, с реплики: «Вы, милый друг, кончили курс только в прошлом году, еще молоды и бодры, а мне тридцать пять». Давайте.
Он не сделал ни одного замечания и закончил репетицию раньше времени. Алымов спустился в зал к Синицкому:
– Александр Владимирович, я хотел спросить, довольны ли вы моей игрой? Вы ничего не говорите, и я не уверен…
– Меня все устраивает. Вы справляетесь. В результате, правда, получается не совсем то, что я изначально замыслил, но… Может, это и к лучшему.
Они постояли некоторое время, глядя друг на друга, но когда Сергей повернулся, чтобы отойти, Синицкий сказал:
– Сергей… Олегович! Я хотел…
– Да?
– Я хотел сказать, что… Вы оказались совсем не тем человеком, какой мне представлялся, – видно было, что слова даются Синицкому с трудом. – Я отнесся к вам предвзято. И сейчас я рад, что мы работаем вместе.
– Спасибо. Я тоже рад.
На лице Синицкого появилось что-то вроде улыбки, улыбнулся и Алымов. Оба почувствовали, что напряжение
– Александр Владимирович, вам не кажется, что нам нужно поговорить?
У Синицкого на щеках опять вспыхнули багровые пятна.
– Пожалуй, вы правы, – ответил он, не глядя на Алымова. – Может, перекусим где-нибудь?
– Я не против, но… Не хотелось бы в ресторан. Я избегаю появляться на публике.
– Что, достают?
– Да. После… после развода меня узнают даже те, кто никогда не слышал о моем существовании.
– Да уж, Дара постаралась облить вас грязью. Похоже, я легко отделался. Скажите, а как вам удалось с этим справиться?
– Не уверен, что справился. Это было… больно. Так что про ненависть я очень хорошо понимаю.
– Верно, самое трудное – перестать ненавидеть. Кто это из литературных героев молился: «Господи, сделай так, чтобы я стал равнодушен к Теодоре»?
– Кажется, кто-то у Стендаля? А, нет, Бальзак – «Шагреневая кожа»! Не разлюбил, не возненавидел, а стал равнодушен.
Пару секунд они смотрели друг другу в глаза, потом Синицкий отвел взгляд и сказал:
– Знаете что – поедем ко мне. Я тут недалеко, на Солянке. Только позвоню жене, предупрежу.
Беременная жена Синицкого, невысокая симпатичная брюнетка, радостно вспыхнула при виде Алымова – Синицкий только усмехнулся:
– Танечка большая ваша поклонница. Раз двадцать смотрела «Капитанскую дочку».
Таня покраснела еще больше:
– Саша, ну зачем ты?.. Проходите, пожалуйста.
Алымов галантно поцеловал ей ручку и прошел на кухню вслед за Синицким.
– Ничего, что мы здесь?
– Нормально. У вас прелестная жена.
– Да. Наконец повезло. Это четвертый мой брак.
– Может, перейдем на «ты»? – осторожно сказал Алымов, глядя в напряженную спину Синицкого, который доставал что-то из холодильника: что ж за человек такой? Он никогда не расслабляется?
– Хорошо, – согласился Синицкий. – Что будем пить?
– Я – минеральную воду или сок, если есть.
– Вы… Ты не пьешь?
– Вообще. У меня аллергия на алкоголь. Мой отец все выпил за меня.
– А мне говорили… Неважно. И тут вранье. А я, пожалуй, выпью водки.
Синицкий одним махом опрокинул стопку и подцепил на вилку ломтик ветчины.
– Никогда не думал, что мы будем вот так сидеть.
– Саша… Можно, раз мы на «ты»?
– Да, конечно.
– Может, поговорим о том, что было сегодня? Мне почему-то показалось, что твоя речь о докторе Львове была обращена ко мне. Я не прав?
– Ты понял!
– Да, понял. Знаешь, я хочу, чтобы ты сделал этот спектакль. И мне совсем не нужно, чтобы тебя отвлекали какие-нибудь… не знаю… душевные терзания. Потому что это лучшая моя роль. Пока. Дальше будет видно.
– От скромности ты точно не умрешь. – Синицкий махнул еще одну стопку и поморщился.
– Ну, в гробу я буду лежать уж такой скромный, что дальше некуда. Саш, что такое между нами? Я сначала думал, все дело в Даре, но, похоже, есть что-то еще? Ты мне симпатичен, я уважаю тебя, как режиссера. И ты все-таки взял меня на эту роль. Почему, кстати? Надеюсь, не из-за Деда?