Потомок Мансуровых

Тарутин Олег Аркадьевич

– Что он должен сделать?
– почти спокойно переспросил князь. Носком туфли он отбросил остатки драгоценной кучи, лежащей на его пути, подошел к нам.
– Взгляните на его лоб, мадам, - сказал он.

Волхова глянула мельком и улыбнулась:

– А-а!..

– Сейчас ваш Кирилл - к тому же и мой Кирилл, смею вас уверить,-освободит звездолет своих соотечественников, вот этот звездолет, мадам,-Мансуров затряс перстнем.
–

Сейчас он сделает то, что за три тысячи лет до него не удалось сделать его землякам, его предкам. Он-циллон, мадам. Он освободит корабль, и то, что было в вашем Кирилле от его предков, исчезнет вместе со звездолетом! И когда стартует этот звездолет, пламенем его дюз, в которых сгорает милл, в этом всепоглощающем пламени, преобразующем материю в пространство, я буду отброшен в межвременье, в вечность!

.. .Самое страшное, что говорил он все это спокойно и уверенно, ни на йоту не повышая голоса. Кричали его слова, их смысл.

– А стартовое излучение, Отблеск Синего Скорпиона, даст мне способность жить в любом мире, какой бы я себе ни вообразил. И в этом мире, конечно же, будет и этот дворец, и этот город, и та дурочка у входа, и вы, мадам! Все в нем будет покорно мне, ибо воображать буду я!

– Ничего этого не будет, - тоже спокойно ответила князю Волхова, - не будет потому, что этого не захочу я.

– Ах, не будет?
– иронически протянул Мансуров.-Ну-ка, янтарь ко лбу, Кирилл Иванович! Ну же! УПХАРИ АЛИИАНА РАВА!

Волхова посмотрела на меня с любопытством.

– Ничего не будет, Кирка, ничегошеньки с тобой не случится. Я же сказала, я же знаю...

Я посмотрел на янтарь в ладони и прижался к нему лбом.

.. .Точно гигантский комар зазвенел вдруг тонко, нестерпимо, убийственно. И это длилось долю мгновения, в которую я даже не успел упасть. А в следующий миг словно стальной стержень прошил меня от макушки до подошв, пригвоздив к земле. И в эти доли мгновения, в остановившемся времени, я видел, как, меняясь, оплывая, разваливаясь на куски, исчезают в струе фантастически яркого пламени и дворец, и колоннада, и небо со вспыхнувшими на нем облаками.

Волхова стояла рядом со мной в самом центре этого пламени. Она улыбалась, глядя на меня, запрокинув голову. Она стояла в пламени, как в солнечном луче, и это пламя вдруг бессильно упало к ее ногам, сделалось ослепительной точкой и исчезло.

– Ну вот, - сказала она, - только-то и всего... Как же мы выберемся-то отсюда, горе мое?

Я огляделся. Мы стояли

у решетки сада, отделяющей его от Офицерской.

– Затащил-таки! Хорошо еще, что я в брюках. А если увидит кто: в садике с девицей в такую рань? Давай перелезать скорее. Да очнись ты!

Она взяла мое лицо в ладони и близко заглянула в глаза.

– Забудь, - сказала она.
– Все будет теперь хорошо. Ну, помоги же! Волхова, взяла меня за руку.

Мы перелезли через ограду, спрыгнули на тротуар.

– А знаешь, - улыбнулась она, - знаешь, что действительно тебе нужно сделать, чтобы быть счастливым со мной? Завтра же ты переедешь к нам с Дашкой, понял?
– Она взглянула на часы:- Половина восьмого, господи! Ты-то в отпуске, а мне на дежурство. Побегу я, Кирка. Поцелуй-ка меня, ну!

Я обнял ее.

– Кончается сон, милый, - сказала она, закрыв глаза.
– Сейчас мы вынырнем в явь. Но теперь-то мы ничего не забудем - ни ты, ни я. "Они жили долго и счастливо и умерли в один день. .." Ну вот - почти уже и явь. Пусти же меня, Кирк?!

– .. .ветром, ветром...
– недовольно бубнил над моим ухом надоедный чей-то бас.
– Ветер-то был разве ночью? Я ж с двух часов у моста рыбачил, что ж, по-твоему, - я б ветра не упомнил?

– Так с какого ж рожна вершина грохнулась? Сама по себе, что ли? петушился тенор.

– А я почем знаю? Сказано - катастрофа,-авторитетно заключил бас.Давай, друг, твоя очередь, - - слегка подтолкнул он меня.

– Уснули, мужики?
– Лизавета высунулась из окошка.

Я вытряхнул деньги в ее ладонь и отошел с кружкой к дереву.

Стояла у ларька очередь, чуть наискось, как обычно, и не было в ней ни Миши, ни Пухова, и князя в ней не было. Стоял же за мной и сейчас вот брал кружку здоровенный, средних лет человек, мне незнакомый, в брезентовой робе и со спиннингом в руке.

Он-то и говорил-доказывал, что не ветер покалечил дерево и отшиб вершину.

А вершина лежала поперек тротуара, комлем на проезжей части, и кое-кто из очереди забрался на нее скуки ради. А листья на вершине этой, еще живые и по-утреннему свежие, трепетали на ветру, не зная и не чувствуя, что обречены. А может быть, - чувствуя?

Я не спеша пил пиво, слушая шелест листьев. И думал я о том, что в двух остановках отсюда живет моя Волхова, и нет мне без нее жизни, как и ей без меня. А все прочее для нас не так уж и важно.