Потомки
Шрифт:
— Это…
— Скотти и Алекс, — говорю я.
— Уже совсем взрослые, — бросает он и поворачивается к ним спиной.
Иногда мне нравится, что у нас на самом деле никто ни на кого не обращает внимания. Если бы Хью сейчас поздоровался с девочками и принялся расспрашивать о них, о моей жизни, мне пришлось бы сказать ему, что моя жена в коме. А так — ничего подобного, и я ему благодарен.
— Я вижу, у тебя появились постояльцы. — говорю я.
— Что?
— У тебя кто-то снимает коттедж?
— А, да. Напористый такой сукин сын. Он… дай вспомнить… да, он приходится родственником
— Хью… — останавливаю я его, потому что решительно ничего не понимаю.
— Нет, подожди. О каком коттедже мы говорим?
Хью пьян. На лбу у волос проступил пот: круглые капельки нота. Я помню его таким с детства. Каждый раз, когда Хью напивается, у него на лбу пот, а он изо всех сил старается придать лицу серьезное выражение, чтобы никто не понял, что он ничего не соображает. Сейчас у него как раз такое выражение.
— Ты имеешь в виду коттедж на берегу или тот, что возле дороги?
— На берегу, — отвечаю я. — Там живет один парень с женой и двумя детьми.
Рафия больно колет мне ногу, и я ощупываю грубую ткань, проверяя, не застряла ли в ней рыбья кость.
— Да, я помню. Напористый сукин сын. — Хью придвигается к самому моему лицу. — Я тут обтяпываю одно дельце с одним парнем, так вот этот парень — в коттедже у моря — его приятель.
— Как это мило, — говорю я, — сдать ему коттедж.
Хью пожимает плечами и вдруг хватается руками за сиденье; наверное, ему показалось, что он падает.
— И какой он? — спрашиваю я.
— Кто?
— Да никто.
— «Хана хау»! — кричит Хью музыкантам, которые только что кончили играть.
Они начинают другую, быструю песню, и я смотрю на поющих стариков. Маленькие деревянные инструменты плотно прижаты к груди, пальцы с невероятной скоростью перебирают струны. Один встает и помогает плечом, словно его пальцам не хватает своей силы. У стариков темно-коричневые узловатые руки. Я смотрю на своих девочек, которые не спускают с музыкантов глаз. У Скотти во рту соломинка, и она тянет какой-то белый фруктовый напиток.
Бармен не сводит с меня глаз, словно хочет извиниться за свою первоначальную грубость и проверяет, не злюсь ли я. Я ему киваю, и он переводит взгляд на дверь, где появилась семейная пара. Мужчина в гавайской рубашке, у женщины на шее гирлянда лиловых орхидей, какие отель дарит всем вновь прибывшим постояльцам. Свои цветы Сид швырнул с балкона, Скотти, глядя на него, тоже. Алекс разодрала свою гирлянду, пока смотрела кино. Моя гирлянда висит возле кровати, на настольной лампе. Мужчина и женщина выглядят так, словно им хочется убраться отсюда, но они боятся показаться невежливыми. Они стоят у входа и ждут, когда им покажут их места; потом наконец муж не выдерживает и решительно направляется к ближайшему столику. Я слышу, как жена просит его вернуться, но оглядывается и идет за ним. Бармен на них не смотрит. Он бьет кулаком в ладонь, отбивая такт.
— Что за парень снимает коттедж? — спрашиваю я, делая глоток из своего бокала.
— Он счастливчик, — говорит Хью. — Ба-альшой счастливчик. Его сестра замужем за тем парнем.
— Каким
Вести этот разговор нет сил. Хью можно было бы пытать в любом застенке — он никого бы не выдал, потому что не смог бы.
— С которым я веду дело.
— А с кем ты ведешь дело?
— С Доном Холитцером.
— С Доном Холитцером? Черт возьми. Хью, да я сам веду дело с Доном Холитцером, ты что, забыл?
— Так я ж и говорю.
Меня обдает волной паники. Кажется, будто все это глупая игра.
— Ну да, — повторяет Хью. — В коттедже живет приятель Дона.
— Понятно.
Закрывать глаза на правду бессмысленно. Незаметно я делаю несколько глубоких вдохов. В голове вертится одна мысль: Дон — шурин Брайана. Дон — шурин Брайана?
— Интересно, — говорю я. — И в самом деле, ему повезло. Иметь такого шурина, как Дон!
У меня появляется чувство, что на меня снисходит озарение, хотя убейте меня, если я знаю, что это такое.
Я решительно не понимаю, в чем тут везенье и какой прок Брайану или Джоани от семейного статуса. Если у мужа твоей сестры есть деньги, у тебя их от этого не прибавится. Можно получить кое-какие льготы, но неужели ради них старалась Джоани? Нет, конечно. Скорее всего, дело обстоит так: дети Брайана играют с детьми Дона и, вернувшись домой, начинают канючить: «Почему у нас нет ХВох-айпода? Почему у нас в бассейне нет горки с водопадом? Почему у нас старая машина? Почему доктор не приходит к нам домой?» Черт знает что. Неужели Джоани именно это и задумала? Отдать сделку шурину своего любовника? Неужели настолько забыла о своей собственной семье, что принялась отстаивать интересы будущей родни? Я в ужасе оглядываюсь на своих детей, словно боюсь, что их могут похитить. На столе меня ждет обед, и от этого на глаза наворачиваются слезы. Дети заказали мне обед. Они знают, что мне может понравиться. Они обо мне не забыли.
— Он риелтор, — говорит Хью.
Я молчу. Хью смотрит на меня так, как будто я сделал что-то не так, и я спешу исправиться:
— Здорово. Надеюсь, его бизнес процветает.
— Будет процветать, скоро. — Хью берет в руку стакан и внимательно что-то там изучает, хотя я не понимаю что. Затем встряхивает стакан и делает глоток. Кубики льда падают ему на лицо. Хью вытирает лицо рукавом. — Если мы продадим землю Дону — а все к этому идет, ведь ты этого хочешь, так? — тогда Дон тут все застроит и продаст…
— Понятно.
Ну давай же, говори!
Хью выразительно взмахивает рукой.
— И тогда… — говорит он. — тогда все сделки с недвижимостью будет проводить его шурин.
Озарение наконец сошло на меня, вмиг заполнив меня и насытив, будто неведомое питательное вещество. До меня дошло. Наконец-то дошло. Брайан — основной риелтор на участке в триста тысяч акров земли с коммерческими и промышленными объектами. Моей земли. Джоани не стала бы разводиться со мной ради риелтора, который живет в скромном доме, она собиралась бросить меня ради бизнес-партнера Дона Холитцера, который должен был стать самым крупным землевладельцем на Гавайях. Развелась бы со мной ради того, кем потом могла бы играть.